– Хочу попрощаться по-своему. Можно? – уточнила я, подняв лицо наверх. Птицелов закрыл глаза и едва заметно кивнул. Я встала на цыпочки и поцеловала тонкие, сухие губы. Хотела отстраниться, но он потянулся вслед за мной. Это был сладкий поцелуй, томительное обещание большего, от которого закружилась голова. А потом всё закончилось.
– Ты точно ведьма, – улыбнулся Птицелов и отступил на шаг.
– Надеюсь, – улыбнулась я в ответ и сложила руки на груди. – Значит, будешь уходить и возвращаться?
– Надеюсь, – эхом отозвался Птицелов и бесшумным лёгким шагом направился прочь со двора. Лес ждал его. Я долго смотрела вслед, зажав тыквенные семена в кулаке, и прислушивалась к себе. Странно, но на душе было легко.
Я точно знала, когда увижу Забаву, Первушу и Богдана. В этом мире любые расстояния были помехой, а время в пути непредсказуемо – но только для незрячих. Со мной же был Птицелов, а с детьми – Пава. Я как-то спросила – зачем столько путешествовать, если даже сидя в темнице рассматриваешь мир птичьими глазами – любой его уголок. Радек задумчиво улыбнулся и не ответил, но стало ясно, что одно другого не заменяет.
Я старалась подготовиться к встрече с детьми – чистая одежда худо-бедно по размеру, натопленная баня постоялого двора, кувшин молока и хлеб в горнице. Не готова я оказалась к одному – они больше не выглядели детьми. Маленькие и очень несчастные, но уже повзрослевшие люди. Худоба и синяки напомнили мне день нашей первой встречи – с тех пор, правда, волосы успели изрядно отрасти, а мальчишки прибавили в росте.
– Сиротская доля незавидная, – буркнул воин Василисы, привезший мне детей. – В монастырский бы их приют.
При упоминании чернецов я с трудом, но сдержала гнев. Только дрогнули ноздри, да руки, сжатые в кулаки, упёрла в бока:
– Где сирот-то разглядел, ратник?
Закаркала сердито Пава, вторя моим словам, и дружинник, плюнув на землю, вскочил на коня.
– Так отмой их что ли, раз твои. Завтра перед царицей предстанете, слышь?
Сердце радостно ёкнуло – всё-таки примет в царском тереме Василиса. Богдан без умолку расспрашивал меня про колдуна, увиденного в темнице, и я только вздыхала – страшно подумать, каких сплетен он наслушался про Птицелова. Да и про меня, если подумать. Забава с Перваком были непривычно тихие, но насторожило меня другое – избегали смотреть в глаза, больше буравили взглядом пол.
Спать легли в одной комнате, только мне быстро надоело слушать, как они ворочаются с боку на бок, перешептываются и вздыхают. Рявкнула:
– Говорите уже толком, что там у вас!
В темноте повисла тишина, нарушаемая сопением и всхлипами Забавы. Богдан промямлил:
– Ты из темницы сбежала с Птицеловом, а нас оставила.
Паренек тут же ойкнул – судя по звуку, брат отвесил ему леща. Послышался голос Первуши:
– Это ничего. Понятно, что чужие дети тебе не нужны. Самой бы спастись. Завтра ты и здесь нас постараешься пристроить, прежде чем уйти. За это век благодарны будем.
Я аж глаза открыла, когда это услышала. Вот же поросята.
– А ты чего сырость развела? – спросила я Забаву, но вместо неё ответил Богдан:
– Мурка, вишь, там осталась, не забрали. Я ей говорю – дура, мышей на конюшне прорва! Неужто кошка пропадёт, даже если одна останется.
Я невольно улыбнулась. Малец никак не мог взять в толк, что ей не кошку жалко, а себя – я так же горевала из-за разлуки со Шмелём.
– Забава! Клубочек мой где? – сурово произнесла я, и всхлипывания прекратились.
– У меня, тётка Яга, – ответила она едва слышно. – Вернуть?
– Прясть меня лучше научи, – проворчала я. – Зимой в лесу всё одно заняться нечем.
Дети озадаченно умолкли. Помнил ли про них Птицелов, когда замуж звал, или тоже считал, что это не мои, чужие?
К Василисе нас проводили уже хорошо знакомые витязи – неожиданно рано, кто бы мог подумать, что царевны не спят до полудня. Я поняла, что Первуша пропал. Он смотрел на Василису как иные любуются на восход солнца или сверкание золотых куполов. С обожанием, но без вожделения и надежд. У Забавы плохо получалось скрыть досаду, и мне от них стало смешно и грустно одновременно. Богдан больше глазел по сторонам, а когда увидел накрытый стол, то и об этом позабыл.
Я отвела Василису в сторону и шепнула:
– Представь меня батюшке.
– Не могу, – опустила глаза царевна. – Не здоровится ему. Скрывает, насколько это возможно. Иногда ему лучше, иногда хуже.
– Тем более, отведи к нему.
– У него уже лучшие лекари, – с сомнением произнесла Василиса, но я заупрямилась:
– Я ведаю, что творю. Если царь подольше будет здравствовать, за тебя спокойнее будет.
Учитывая мои скромные способности к врачеванию, основанные лишь на знаниях, такая уверенность была самонадеянной. К счастью, Берендею действительно можно было помочь. Позвали придворного писца, и я терпеливо диктовала, как следует питаться царю – овощные супы без мяса, овощи и фрукты, какие можно достать, постная птица и рыба, нежирное молоко и творог, хлеб.
– Запиши лучше, чего есть нельзя, – сказала я наконец. – Пива, мяса жирного или печень царю более не подносить. Ни грибов, ни икры рыбьей. Клюквенный морс тоже нельзя.