– Не смогу пройти через это снова, – тихо сказал Радек, и тут моё терпение лопнуло.
– Так беги, Птицелов, не держу, – толкнула его я. – Только забудь обо мне, сделай милость.
Хотела встать и уйти прочь, да он не пускал. И отвечать не отвечал. А мне вдруг стало жаль нас обоих – встретились два калеки себе на беду.
– Помнишь, ты говорил – жены провожают мужей на битву и ждут их дома? – я знала, что Птицелов слышит, поэтому продолжала, не дожидаясь ответа. – Так и у женщин есть своя битва, где вам нет места. Воин и мать – если кто-то из них бросит своё дело, переведётся род человеческий.
Я вздохнула и, помолчав, добавила:
– А может, и к лучшему было бы, земля вздохнет свободней. Только я от этого дара не откажусь, Птицелов. Новая жизнь – вот настоящая магия, понимаешь?
Я разжала кулак и посмотрела на семечко. На душе вдруг стало легко. Что бы ни происходило вокруг, у меня теперь одна задача. Справлюсь или нет – жизнь покажет. Но в моей жизни появился новый смысл.
– Прости меня, – глухо сказал Радек, и от этих слов удовлетворение теплой волной омыло душу. Из тыквенного семени показался корешок, затем два листочка, которые начали расти. Словно зачарованная, я смотрела на собственную ладонь и не верила глазам.
Птицелов вдруг вскинулся, и уставился на прорастающую тыкву вместе со мной. А потом ударил по ладони и рыкнул:
– Что ты творишь!
– Новую жизнь, – ошеломленно ответила я, глядя на него шальными веселыми глазами.
– Не трать силы понапрасну, – проворчал Птицелов. – На руках не понесу.
Я фыркнула в ответ – не больно-то и хотелось, отряхнула одежду и направилась в сторону постоялого двора. Радек шёл рядом с каменным лицом и о чём-то размышлял.
– Всё ещё берешь меня в жены? – спросила я вполне серьёзно.
– Я не христианин, если ты об этом, – бросил он в ответ. – Но я построю нам дом.
– И баню, – напомнила я весело, не обращая внимания на хмурые взгляды своего спутника. Взялся за гуж – не говори, что не дюж, так-то, Птицелов. Хотела спросить у него, куда запропастилась Пава, но не стала. Если ворона рыскает где-то на Берендеевом дворе – так тому и быть.
В то самое время молодая царевна остановилась напротив стойла, где бил копытом рыжий, отливавший золотом конь со светлой гривой, и задумалась, подкидывая одной рукой крупное спелое яблоко.
– Пигалица! – прокатился по конюшне звучный голос Ивана, и тут же лязгнул, покидая ножны, меч.
– Оставь, Добрыня, – строго велела Василиса, оборачиваясь, и старый богатырь неохотно убрал лезвие от горла царевича. – Он гость.
– Вежеству не обучен? – мрачно спросил дружинник, и Иван сверкнул глазами, радуясь предстоящей драке. Мужчины и впрямь готовы были сцепиться друг с другом, но Василиса подошла, развела в стороны, и заметила, обращаясь к своему воину:
– Он знал меня раньше, поэтому так назвал.
– Кто старое помянет, тому глаз вон, – отозвался Добрыня, и Василиса подхватила, глядя на Ивана в упор:
– А кто забудет – тому оба. Верно, Иван-царевич? Мой батюшка, поди, видел, как ты в штаны мочился, однако сейчас о том не вспоминает.
Иван запрокинул голову и первый раз за долгое время расхохотался от души.
– Прости, если обидел, – поклонился царевич, отсмеявшись. – Ты и впрямь премудрая, как все величают.
– Игра в тавлеи, однако, даётся хуже, чем владение мечом, – улыбнулась Василиса. – Не сыграешь ли со мной? Заодно и поговорим.
Иван-царевич покосился на Добрыню, не отходившего далеко от своей подопечной, и согласно кивнул.
Встретиться со мной Василиса смогла только после отъезда Ивана. В голубых глазах плескалась печаль, и я, грешным делом, подумала – не о Ваньке ли скучает моя умница. Оказалось, нет:
– Батюшка кланяется и просит уехать.
– Не помогли мои советы? – приподняла я бровь, а царевна только руками махнула:
– Лучше ему, в том-то и дело.
Внутри шевельнулась обида, но её следовало задушить в самом зародыше. Чувствовала – Берендей не желает мне зла, заботится только о землях своих, а теперь ещё о названой дочери.
– Не хочет, чтобы я с тобой рядом была, – задумалась я, и предположила: – А не собрался ли просватать тебя за Ивана?
Говорила шутливо – а поди ж ты, в яблочко попала. Во всяком случае, Василисины щёки мило порозовели.
– До последнего боялась, что он Лалу помилует, – призналась она. – Брату вернёт или в монастырь отправит.
Я про себя подумала, что с него станется и несколько раз кивнула, а Василиса продолжала:
– Добрыня говорит, Иван справный воин. Только он на охоте медведицу пожалел. Говорит – незачем её бить, так и пусть бежит. А стреляет без промаха.
– Ты смотри, великодушный и красавец, каких поискать, – уколола я, и царевна снова зарумянилась, заговорила о другом:
– Как мне найти тебя теперь? Пришлёт ли твой супруг весточку?
– Если жив останется, – проворчала я и подошла к окну, отодвинув в сторону Забаву. Во дворе, сняв рубашки и повязав волосы широкой полосой ткани, пытались убить друг друга Птицелов и Добрыня. По крайней мере, выглядело это именно так, хотя вместо мечей у мужчин в руках были крепкие палки.