Ворона сорвалась в полёт внезапно, издав крик, непохожий на карканье. Цепкими коготками зацепила чью-то шапку, скинув её наземь, и в толпе послышался возмущенный ропот. Голоса людей звучали приглушенно, словно я слышала их через окруживший меня купол. Соловей так и не наклонился за своей шапкой – замер, увидев меня, хотел отвести взгляд, но не мог. Шаг за шагом я подходила всё ближе, и позабытая боль пронзала мою ступню, заставляя прихрамывать сильнее обычного.
Татарин, наконец, сбросил оцепенение, стал отряхивать шапку, заозирался вокруг, и я на секунду подумала – сбежит. Пава вернулась ко мне на плечо, рассматривая Соловья то одним, то другим блестящим глазом, и он сплюнул на землю с досадой, сказал, растянув губы в хитрой улыбке:
– Яга! Рад, что ты жива.
Ложь! Он не был рад. Я подошла вплотную и оглядела с ног до головы, наслаждаясь запахом его страха. Что-то звериное заворочалось внутри, требуя убить врага, но разум был сильнее инстинктов.
– Соловей. Идём со мной, поговорим. Нам с тобой есть, что вспомнить.
Неужели одежда так меняет облик человека, размышляла я по дороге в корчму. Не будь со мной Павы, могла бы пройти мимо, не узнать. Да и я, должно быть, выглядела иначе, чем помнил мой старый знакомец.
– Знаешь ли ты Боз-Каскыр-хана? – не стала ходить я вокруг да около. Соловей кивнул, настороженно уставившись на меня.
– Хочу, чтобы ты передал ему кое-что. Скажи хану так: если он придёт с мечом на эти земли или предаст союз с Иваном, я, Яга, убью его.
– А кто ты такая, Яга? – скривился Соловей, но я была спокойна.
– О том пусть Волк судит сам. Я не могу остановить его воинов, я не могу защитить народ, но его я убью – его одного, так и передай.
Татарин хлопнул руками по столу, и на нас обернулись люди. Подождав, пока все снова займутся своими делами, Соловей прошипел:
– Если скажу такое хану – не уйду живым!
Я пожала плечами:
– Если не скажешь – дольше не проживёшь, певчая птичка.
Соловей смотрел на меня со странной смесью ненависти и страха, я же чувствовала лишь сожаление. Зачем так сложились наши судьбы, ведь мог бы он оказаться благодарным и честным, принести мне шелковых нитей и защищать царевича в бою. Не оказался. Я выбросила руку и щелкнула пальцами у него перед носом – и в тот же миг его рукав окрасился кровью, струящейся из левого плеча.
– Хватит! – крикнул Соловей, зажимая левую руку правой. – Я понял.
– Тогда в добрый путь, Бюль-бюль, – сказала я, поднимаясь из-за стола.
– Не страшно угрожать хану, ведьма? – донеслось мне в спину, но я не стала ни отвечать, ни оборачиваться. Я больше не боялась – ни его, ни кого-либо другого. Ладонь непроизвольно накрыла низ живота. Новая жизнь, зародившаяся внутри, делала меня сильной и бесстрашной – хотя я искренне надеялась, что о нашем разговоре с Соловьем не узнает Птицелов. Вот кого стоило опасаться.
Добрыня смотрел на ладный терем, словно по волшебству выросший посреди глуши и не мог поверить, что сам приложил руки к его созданию. Он всё вспоминал того старика, что ждал их, сидя на бревнах. Откуда-то ведь знал, что Птицелов появится, да не один.
– Наконец-то, – проворчал дед. – Заждался я тебя, Радомир, заждался.
Птицелов смущенным не выглядел – крепко обнял седовласого, представил мальчишек, поклонившихся в пояс.
– Что смотришь, воевода? – поднял старик кустистую бровь, зыркнул молодым зорким глазом. – Дуб это, дуб. Доски – лиственница.
– Да быть не может, – пробормотал тогда сам Добрыня, глядя на окоренные, ровные брёвна. Столько столетних дубов попросту не могло оказаться здесь.
– Власий меня в народе кличут, – улыбнулся дед, кажется, довольный произведённым эффектом. – Подсоблю вам маленько.
Он повернулся к птичьему колдуну и, нахмурившись, заявил:
– Хотя, как вспомню, сколько лет ты шатался по свету, аж злость берёт. Особенно те несколько лет в Поднебесной. Боялся, там и останешься.
Птицелов тогда промолчал, виду не подал, и Добрыня про себя его одобрил. Уважает старших, не ерепенится при мальцах, хотя видно, что внутри взъерошился весь.
– С чего ты взял, что я опять не отправлюсь туда? – спросил только Радек, когда Власий пришёл попрощаться – пора ему, мол, дела не ждут. Старик в ответ усмехнулся:
– Дом строит мужчина, но очаг в нём бережёт женщина. Поглядим, как справится твоя Яга в одиночку.
– Она не останется одна, – крикнул Богдан, и тут же спрятал багровое лицо за шеей коня под суровым взглядом Птицелова.
Странная это была семья, но назвать их по-другому у Добрыни язык не повернулся бы. Семья и есть. Он смотрел на их жилище, необжитое, пахнущее деревом, и вспоминал свою жизнь – длинная она была и славная, чего Бога гневить. Но смутная тоска всё равно ползла в душу. Лето закончилось, впереди осень, а там и зима – вот и у него в жизни нынче осень.
Подошёл колдун, встал рядом молча. Другой бы хлопнул по плечу, али пошутил весело, но только не Птицелов.
– Завидую я тебе, – признался Добрыня, и на душе стало легче.
– Отчего же сам не возьмёшь жену, воевода? – спросил колдун, и Добрыня крякнул:
– Стар ужо!