– Другой оказался не лучше. Хотел, чтобы я купила рыльца крокусов, будь они неладны. Шафран, мол, все женщины носят при себе в Персии, чтобы роды были легкие и быстрые. Вот как он догадался, не видно же ничего.
– Ты будто изнутри светишься, – возразил Радомир и вздохнул. – А он просто сказал наугад. Весной?
Я сразу поняла, о чём он спрашивает, и кивнула:
– В апреле. Поскорее бы уехать. Устала я от людей. Только с Василисой поговорить на прощание. Добрыня вернулся мрачнее тучи, отчего?
– Воевода лишился друга и злится на меня из-за этого, – туманно ответил Птицелов. – Скажи молодой царевне, что получить власть легко, сложно её удержать. Половина бояр хочет от неё избавиться, другая – не против породниться и через то занять престол.
– Она сможет укрыться у нас, если будет нужда?
– Земли Власия, но в своем доме ты вольна звать гостей. Сможет, если доберётся – а путь неблизкий. Воины могут стать её опорой – не только Добрыня, вся дружина. Пусть они полюбят её. Тогда, глядишь, и не придётся прятаться.
Я легонько стукнула его и вздохнула:
– Поговорю с ней, но всё равно сердце болит от тревоги. Не только за Василису. За каждого из детей. Хотя у Ждана и Мяуна теперь своя семья – всё равно.
– Покажу тебе кое-что, – Птицелов прикрыл мне ладонью правый глаз. – Смотри.
Я моргнула левым, серым глазом и вдруг увидела ребенка, играющего во дворе. Присмотревшись, узнала – это был Ждан. Над ним закружились белые голуби, уронили прямо в подставленные руки сдобные баранки – и мальчуган счастливо засмеялся. «Благословение Божье на нашем дитя», – прошептала, перекрестившись, немолодая женщина, стоящая рядом с мужем на ступенях крыльца. Мужчина обнял её за плечи, провожая взглядом кружащих в небе птиц, и веско кивнул.
Морок спал, оставив после себя лёгкое головокружение. Я проворчала, вспоминая голубей:
– Не очень-то это гигиенично!
– Как ты сказала? – не понял Радомир, и я поправилась:
– Нечестно, говорю. Как у меня чудеса случаются – так сразу ведьма, а как у младенца – так сразу Божий промысел.
Птицелов улыбнулся:
– Я присматриваю за всеми твоими детьми, Яга. Княжий сын Василь учится ездить верхом и кроме родной речи познаёт прочие языки. Отец считал его слабоумным. Он рад, что сын чудесным образом исцелился. Голуба и Дарёна остались в царском тереме и часто плачут, горюя о смерти красавицы-царевны. Богдан и Первак спорят, привезём ли мы щенка и стараются не показывать друг другу, как им страшно.
– Чего они боятся? – только и смогла произнести я, ошеломлённая.
– Что мы не вернёмся, – спокойно ответил Птицелов, и я вскочила на ноги:
– Из ума выжили. Чтоб я, да в новом доме не побывала! Посмотрела бы я на того, кто помешать вздумает!
– Ему не позавидуешь, – серьёзно заметил Радек, сдерживая смех.
Мы везли в заповедные земли и кошку Мурку, и молодую собаку с её подрастающим щенком. Лесная остроушка отличалась от волка лишь свернутым в колечко хвостом. Хозяин звал её Мухой, толстопузый же щенок пока имени не имел, и предназначался Богдану. «Не потехи ради, для дела», – строго сказал Птицелов, увидев, как мы с Забавой нянчимся и балуемся с пёсьим малышом.
Никогда не забуду своё изумление в конце долгого пути.
– Так мы здесь не одни! – воскликнула я, и Птицелов обернулся, удивленный. На другом берегу реки поднимался дымок и явственно слышался стук топора.
– Есть и другие ведающие, коим нужна помощь, – сказал Радомир как само собой разумеющееся. – Не только ты, сельская ведьма.
Он называл меня так, когда хотел подразнить, и я не обижалась.
– Там отдыхает Боян, но старик уйдет, когда придёт время поведать народу новую песню. Слепой сказитель будет рад поговорить с тобой. Он любит истории.
– Быть не может, – прошептала я.
– Всё живое замирает, когда он берёт в руки гусли, – добавил Птицелов и тревожно нахмурился: – Что с тобой?
Я помотала головой и махнула рукой, пытаясь объяснить, что всё в порядке. Слёзы потекли из-за того, что я боялась проснуться – слишком нереальным было происходящее.
– Нельзя было столько верхом ехать, – пискнула с телеги Забава, и я грозно на неё посмотрела – мала ещё меня учить. Запреты для беременных женщин оказались многочисленными и необъяснимыми, девчонка же взялась следить за неукоснительным их исполнением. Я была рада не шить и не штопать под благовидным предлогом, но касательно остального полагала, что мне виднее. Стало интересно, поссоримся ли мы с Птицеловом, попытавшись жить под одной крышей.
Спустя несколько дней я поняла, что «под одной крышей» мы окажемся разве что зимой – и то вряд ли. Почти весь день Радомир, Первуша и Богдан проводили на воздухе – и первое время я никак не могла перестать беспокоиться за мальчиков. Воспитание Птицелова казалось слишком жестким и совершенно точно – опасным.