– Знаю, – вздохнул Птицелов. Он отчаялся перепоручить детям скотину – я не могла отказать себе в удовольствии сбегать к белым козам с шелковистой шерстью. Слишком уютно они хрустели сеном и жадно тянулись за вениками из веток в своих стойлах. Проверяла я и куриные кладки – огромные пушистые куры легко переносили морозы и продолжали нестись зимой, к недоумению соседок, обычных пеструшек. Мохноногих кур благородного голубого окраса я звала китаянками, и, судя по тому, как смеялся Радек, угадала с происхождением породы.
То была самая счастливая зима в моей жизни. Запомнились и её проводы – на Масленицу пришли к нашему дому гостями и Власий, и Боян с учеником. Казалось, сколько бы мы с Забавой ни напекли блинов – всё будет мало.
Время шло, и с наступлением тепла надежды, что малыш развернётся головой вниз, у меня не осталось. Ребёнок толкался ножками не в подреберье, как было в первые две беременности, а куда-то в область паха. Я ощупывала свой живот каждый день, перепробовала всевозможную гимнастику. Напрасно. Каждый день я медленно бродила по лесу, размышляя. Каковы мои шансы разродиться без медицинской помощи?
Раздумья лишали меня сна, и вечерами я подолгу водила по волосам душистым можжевеловым гребнем, стараясь успокоиться. Стричься я перестала, а для Забавы отрастить косу и вовсе было делом первостепенной важности. И то сказать – когда не своими руками таскаешь воды помыться, а в просторной бане в достатке разного мыла – можно и локоны отпустить.
Скрывать собственное беспокойство от мужа у меня получалось неплохо. Птицелов был занят тысячей разных дел, а порой просто пропадал вместе с мальчиками на целый день. Даже Пава покинула меня – пришла пора всем серым воронам вить гнёзда. Но когда на березах стали набухать почки, Радек перестал отлучаться со двора. Вся семья притихла в ожидании, каждый вечер я ложилась спать с единственной мыслью – вдруг сегодня?
А с первыми признаками родов, наконец, пришло понимание, что нужно сделать. Солнце уже заливало двор, когда я, стараясь дышать глубоко и ровно, подошла к Птицелову. Он неспешно колол дрова. Богдана и Первушу рядом не было видно, должно быть, повели лошадей на водопой.
– Радомир.
Он обернулся, и, как назло, меня скрутила очередная схватка. Я ухватилась за него, отдышалась и продолжила:
– Послушай меня. Если женщина не может разродиться или погибает, ребёнка ещё можно спасти.
Я выпрямилась, взяла его лицо в ладони и пристально посмотрела в глаза.
– Кесарево сечение – ты мог слышать о нём в Риме. Осторожно разрезать живот и далее матку, мешок, в котором находится плод. Только лезвие должно быть острым.
– Замолчи, – не разжимая зубов ответил Птицелов.
– После младенца надо заставить дышать. Обтереть, очистить носик и похлопать по спине, да стопам.
Он ударил по моим рукам, отбрасывая их в стороны. Со звериным криком впечатал кулак в бревенчатую стену, обдирая кожу на костяшках. Впервые на моих глазах Птицелов потерял самообладание. Мужчина задыхался как рыба, выброшенная на берег.
– Ты не можешь просить о таком! – закричал он, но мне было не до него – болезненная судорога снова заставила закаменеть живот, и я сосредоточилась на дыхании.
– Пообещай, – я схватила его руку и стиснула до боли. – Радек. Я люблю тебя. Пожалуйста. Спаси нашего ребёнка.
Он подхватил меня на руки и понёс в баню, над которой уже вился дымок.
– С тобой всё будет хорошо, ясно?
Мой спокойный, уверенный во всём на свете колдун вернулся. Только пот, предательски стекающий по вискам, выдавал его.
– Если не будет, оно того стоило, – прошептала я. – Рада, что мы встретились, птичий бог.
В бане Птицелов умыл мне лицо, помог освободиться от одежды – осталась одна сорочка. Я напомнила:
– Тебе нельзя здесь, Забаву позови.
Роды считались женским таинством. Хотя по уму помогать мне должна была повитуха, а не девица, но уж точно не муж. Радомир, однако, никуда уходить не собирался. Я так и повисла у него на шее, пока он сильными умелыми руками разминал мой крестец. От массажа боль уходила. Во время схватки Птицелов гладил руками мой живот, а в перерывах разминал плечи и что-то ласково приговаривал.
Я потеряла счёт времени. Ребёнок не появлялся. А у меня не осталось сил. Лицо было мокрым от пота и слёз, но я была не одна, и было не так страшно.
– Прости, – виновато прошептала я. Птицелов вздрогнул, а затем ласково промокнул мои слёзы и стал баюкать:
– Всё хорошо, глупая. Отдохни, недолго осталось. Ты сильная, справишься.
Я не выдержала и разрыдалась, задыхаясь:
– Не смогу!
Легкая оплеуха была столь неожиданной, что слёзы высохли, а дар речи пропал.
– Дыши давай! – прикрикнул на меня Птицелов и сам стал показывать, как надо – спокойно и долго вдыхал носом, а затем выпускал через рот с легким пением или мычанием. После нескольких «а-а-а» и «м-м-м» Радек сказал:
– Он уже рядом, потерпи.
– Кто?
– Власий согласился прийти.