Я заплела косу Марье с наговорами, привычно восхищаясь красотой дочери. Обняла Финиста, хватавшего блинчики раньше, чем они успевали остыть. Поговорила с мужем, рассматривая его словно незнакомца, как в первую нашу встречу, и занялась делами. Хотелось оставить после себя порядок и некоторые указания. Я поцеловала Шмеля прямо в нос, схватив кота на руки. И хотя тот зашипел от удивления, всё же не оцарапал хозяйку, стерпел. Я дала Паве кусочек сыра, поблагодарив старую ворону за то, что не покидала меня все эти годы. И легла спать уставшая, но довольная – так же, как в самый обычный день.
Объятия мужа согревали и убаюкивали. «Всё будет хорошо», – поняла я, потому что иначе и быть не могло.
– Я люблю тебя, Птицелов, – прошептала, погружаясь в сон и успела почувствовать, как ласковые губы прикоснулись к моему виску.
Давно я не позволяла себе такой роскоши – нежиться под тёплым одеялом до рассвета. Озорной луч заглянул в окно, разбудив меня, и ликование взметнулось в груди – я была дома. Крепкие руки обнимали меня, согревая и защищая. Я вдохнула поглубже, чтобы уловить запах любимого мужчины, ароматного дерева и душистых трав – запах дома.
В ноздри ворвался обжигающе холодный морозный воздух, голова закружилась. Я в панике распахнула глаза, замахала руками, пытаясь найти точку опоры.
Шум машин оглушил меня и дезориентировал, изо всех сил я вцепилась в металлический поручень, как в единственную опору. Незамерзающий Енисей катил свои чёрные воды под облаками пара – и хотела бы оторвать взгляд от реки, да не могла. Прямо над ухом послышался голос с сильным акцентом:
– С вами всё в порядке, девушка?
Должно быть, я зыркнула совершенно безумным взглядом: молодой таджик в яркой оранжевой робе оскользнулся, попятившись, забормотал испуганно:
– Ляя иляяхэ иллял лаах, – и поспешил прочь от шайтана, принявшего женский облик.
«Прыгай скорее», – послышался шёпот реки, и сердце отозвалось болью, забилось об рёбра, пытаясь вырваться на волю. Стук-стук-стук. Марья-Финист-Радомир.
– Кррррра! – приземлилась прямо рядом со мной крупная серая ворона. А, может, и не крупная, просто распушилась, спасаясь от мороза. Приземлилась и запрыгала по перилам, долбанула твёрдым клювом по руке – даже толстая варежка не спасла. Неожиданная боль отвлекла, ладони разжались, и я потеряла равновесие, упала неловко на тротуар, немало ушибив седалище.
Ворона не улетала, спрыгнув на землю рядом со мной. Птица косилась блестящим круглым глазом, наклоняя голову в очень знакомой манере, и я прохрипела, с трудом разлепив обветренные губы:
– Пава?
Этого быть не могло, да и ворона моя была много старше этой, судя по цвету клюва и оперения. Но странное поведение птицы не давало мне покоя. Она запрыгала прочь, я потянулась за ней. Сначала ползла на четвереньках, потом смогла встать. Замёрзшие, затёкшие ноги словно иголками кололо.
Ворона и привела меня в крошечную квартиру, которая давно стёрлась из моей памяти. Каркнула напоследок и исчезла, смешавшись с вороньей стаей. Я стянула варежки и долго рассматривала свои кисти. На них не было ни морщин, ни шрамов, ни привычного следа от ожога. Чужие, молодые руки.
Скинув куртку, я медленно приблизилась к зеркалу в коридоре, рассматривая отражавшуюся незнакомку. Тёмные волосы до плеч, кожа красная от мороза, но ровная и гладкая. Эта женщина слишком молода, чтобы быть мной. Только глаза, наверное, были прежними – мудрыми, немного уставшими. Один карий, второй свинцово-серый.
«Столько страданий не выдержать человеку», – подумала я и бездумно протянула руку к зеркалу, сочувствуя смутно знакомой девочке за стеклом. Гладкая поверхность немедленно подёрнулась рябью. Я невольно отшатнулась, увидев в зеркале старуху. Только по глазам и узнала её – они снова не изменились. Отражение улыбнулось мне и поманило узловатым пальцем. В голове зазвучал голос:
– Закончи учёбу. Совершенствуй свои умения. Оттачивай их, как воин точит меч. Время ещё есть.
– Время? – я не поняла ни слова из того, что говорила старуха, а она, видно, торопилась, потому что не обращала на меня ни малейшего внимания, всё говорила:
– Раз в году, ровно в этот день, клади под подушку веточку рябины – и будешь видеть их во сне. Легче, когда знаешь, что с родными, даже если они далеко.
– Дети, – прошептала я.
– Может, ещё обнимешь их, – повела бровью старуха и тут же отрезала: – А, может, и нет! Проживи жизнь достойно. Там видно будет.
Я сползла на пол и долго сидела, опустив голову между коленями. Сошла с ума от горя или впрямь видела то, что видела? А четверть века, проведенная в ином мире – тоже пригрезилась? Я сосредоточенно вызывала в памяти образы, стараясь запомнить мельчайшие детали, и понимала, что невозможно было бы придумать нечто подобное.