— Ну-с… друзья мои… — На сытого Люкреса напало благодушие. — Что ты стоишь как пень, Дамиен? Помоги темному шеру, видишь, он ранен. Ты же целитель.
— Благодарю, сир, — опять склонил голову Бастерхази.
Его аура тоже изменилась, немного сжалась и побледнела. Очень правдоподобно сжалась и побледнела. Если бы Дайм не видел ее настоящую, сам бы поверил, что этот бокал крови — серьезная потеря.
Дайм же провел рукой над глубокой и длинной раной, сращивая поврежденные сосуды и мышцы…
— Стой, — тут же прервал его Люкрес. — Ну кто так делает, кто так делает, Дамиен! Моего дорогого друга Бастерхази ты мог бы лечить, как полагается.
— И как же полагается? — переспросил Дайм, уже предчувствуя очередную гадость, слишком уж Люкрес выглядел довольным.
— Языком, как еще. Давай, не стесняйся. — Люкрес и сам не постеснялся податься вперед и потянуть Дайм за рукав, чтобы он тоже опустился на колени. — Не пропадать же крови… о, сколько пролилось…
На этот раз Люкрес ничего не приказывал. Он сам собрал кровь с ковра в бокал — на это его ворованного дара вполне хватило — и потянул Дайму.
— Пей, брат мой. Я уверен, это скрепит вашу дружбу.
— Несомненно, скрепит, — кивнул Дайм, принимая бокал.
«Прости, Роне».
«Я сам ввязался в историю, мой свет, — опять раздался в его голове наполненный отзвуками пламени шепот. — Выпей за нашу дружбу».
«Ты сумасшедший Хиссов сын, Роне, — так же мысленно откликнулся Дайм и пригубил кровь. Обжигающую, словно пламя из Бездны, и сладкую, словно поцелуй любви. — Я… я благодарен Двуединым за тебя».
— Ах, как трогательно! Как мило! — Люкрес, наблюдающий за ними, жадно раздул ноздри и захлопал в ладоши. — Но перестань же смотреть на Дамиена такой букой, Бастерхази. Вы оба — мои друзья, а значит должны дружить! Не просто дружить, вы должны любить друг друга, как повелели Двуединые. Ты чтишь заветы Двуединых, Дамиен?
— Чту, сир, — с некоторым трудом ответил Дайм: от крови Роне, от ощущения разлившейся по венам божественной тьмы в голове шумело, и во всем теле образовалась жаркая легкость.
— Прекрасно, прекрасно! — Люкрес похлопал Дайма по плечу. — А ты, Бастерхази?
— Всем сердцем, сир, — ответил Роне, и его голос влился в полыхающий в Дайме пожар.
— Ну и чего ты ждешь, Дамиен? Твой друг ранен. Лечи. Ты же хочешь, чтобы ему было хорошо, я вижу.
— Руку, мой темный шер, — сказал Дайм и, взяв раненое предплечье обеими руками, коснулся губами окровавленной кожи.
От Роне полыхнуло такой волной бессильной ярости, что Дайм вздрогнул от правдоподобности ощущений. А Люкрес засмеялся.
— Ай-ай, шер Бастерхази. Не делай такое лицо, словно тебе не нравится.
— Простите, сир… — сквозь зубы процедил Роне и попытался отодвинуться от Дайма.
— Стоять, — тут же велел Люкрес и, подавшись вперед и жадно подрагивая ноздрями, сам провел ладонью по скуле Роне. — Я хочу, чтобы тебе нравилось, Бастерхази. Не сопротивляйся, я приказываю!
— Темному шеру понравится, брат мой. Поверьте, — хмыкнул Дайм, уже едва-едва удерживая маску застарелой ненависти. — Ведь понравится же, мой темный шер?
— Да, мой светлый шер, — едва слышно шепнул Роне и вспыхнул — жаждой, необходимостью… воспоминанием об их первом объятии на полу захолустной таверны.
Это было похоже на то, как раскаленная лава прорывается сквозь каменную корку и льется через край кратера, прожигает себе путь на свободу.
В своем кресле задохнулся от потока чужих эмоций Люкрес. А Дайм снова коснулся губами раны и позволил своему дару тоже выплеснуться наружу, сплестись с темным пламенем Роне.
Он почти не почувствовал чужого прикосновения — настолько оно было ненужным и неважным. Сейчас существовали только он и Роне, свет и тьма, притянувшие друг друга противоположности, и между ними рождалось нечто удивительное и прекрасное… Перед глазами плясали цветные круги, в ушах шумело — словно Дайм нырнул на дно океана. Показалось, он тонет и растворяется в густой, пронизанной огненными всполохами тьме. И ему совсем не хочется выныривать, а хочется остаться тут навсегда — в этой горячей и ласковой бездне…
— Проклятье… ненавижу… будь ты проклят… ненавижу… — зашептали со всех сторон знакомые до боли голоса, — это мое… все мое… моя сила, моя!.. Только моя!..
С трудом вынырнув из родной и привычной тьмы, Дайм открыл глаза — и прямо перед собой увидел Люкреса. С искаженным ненавистью лицом, с зажмуренными глазами. Он двумя руками прижимал к своему плечу голову Роне, по его телу пробегали волны судороги, его губы беззвучно шептали:
— Только моя… несправедливо… отдай…
Вокруг Люкреса злобно метались голубые, красные и лиловые потоки стихий, жалили его, душили — но он продолжал тянуть их к себе, не обращая внимания на боль. Его аура распухла и походила на искусанное осами тело, воспаленное, в буграх и нарывах, но он пытался впитать еще и еще, не замечая, как истончается оболочка его души…
