Мальчик с камешками в ладони подернулся рябью, словно отражение в озере. Задрожал, расплылся — и вместо него Шу увидела себя. Но… нет! Она не такая! Это костлявое, одетое лишь в магические вихри, с безумным светом в глазах, с седыми космами-тучами, с руками-молниями. Светлая, как же страшно!
«Стр-р-рашно!» — отозвался рыком ураган, бросил в глаза горсть песка, ослепил. Шу зажмурилась и тут же почувствовала, как ее снова несет, крутит, швыряет. Мысли вылетали из головы, казалось, сейчас вылетит само ее имя и смерч выбросит ее на неведомый берег беспамятной сломанной куклой. Она хотела ухватиться за что-нибудь. Открыла глаза, но не увидели ничего, кроме красковорота. Взбесившиеся цвета слизывали шершавыми языками ее плоть и память…
Пока не осталось ни памяти, ни цветов. Только белый и черный. Белый песок, черное небо. Черный океан, белое солнце.
Пустая черно-белая бесконечность.
— Ш-шу… — шепнуло море.
Она оглянулась: кто здесь? Где я? Кто я?
— Шу… — набежала на песок волна, клочок пены взлетел, ожег болью руку.
Боль, что это?
— Шу, — пенился прибой, оставлял на песке следы, словно от лап большой кошки. Щекотал ноги теплой бирюзой, пускал в глаза зайчики. Чертил знаки, а те складывались в слова. Доверие. Любовь. Долг.
Она шепнула вслед за волнами: «Люблю». Покатала слово на языке — вкусное, шелковое. Повторила: «Люблю!»
И океан отозвался: «Ш-шу! Очнись, вспомни! Не бойся — люби».
Любить? Слово-солнце, слово-тепло, слово-счастье. Надо лишь поверить, понять и принять. Так просто, боги, как же это просто!
Шу засмеялась от переполняющего ее счастья, подставляясь ласковым объятиям потоков, сама отвечала им — нежностью, любовью. Жмурилась от удовольствия, и казалось, океан мурлычет и трется, толкается пушистым лбом в ладонь.
Луч пронзил волны и ослепил Шу. Встряхнув головой, она открыла глаза и встретилась взглядом с ясной бирюзой.
— Дайм, — она погладила звереныша, тот выгнулся и заурчал.
Вокруг по-прежнему бурлил красковорот. Но теперь вся эта магия принадлежала ей. Ее память, ее род, ее судьба. Ее ответственность: мир все так же лежал в ладони… Темного Хисса? Или в ее ладони? Издали послышался бой часов. Один, два… Шу насчитала десять ударов. Десять? О боги, время! Минута! А там, за дверью башни — Дайм, он же просил ее поторопиться!
Только сейчас, обернувшись к запертым дверям, Шу поняла, что совсем иначе чувствует мир. Тоньше, полнее, яснее. Прозрачные паутинки вероятностей трепетали, расходясь веером от ее рук. И та вероятность, что обещала ей «все будет хорошо» — истончилась, почти исчезла.
— Дайм! Все получилось, Дайм! — крикнула она и вслух, и ментально.
Но не услышала ответа, зато ощутила, как порвалась паутинка. Последняя ниточка, связывающая ее со светлым шером.
— Нет, этого не может быть! Мама! Мама, он не мог… Мама! — позвала Шу и, не дожидаясь ответа, побежала к дверям…
Медленно, боги, как же медленно! Словно сквозь толщу воды, словно что-то там, снаружи, не пускает ее. И не понять — что мешает, не понять, жив ли Дайм! Горячий звереныш в ее руках тает, истончается, от него остается лишь едва-едва видимый солнечный силуэт…
Ободравшись о внезапно острые края, — кажется, она выломала двери башни, — Шу вырвалась из плена не желающих ее отпускать стихийных потоков в галерею.
В галерее было пусто. В воздухе висела пыль, потрескавшиеся стены стонали, мечтая наконец-то обвалиться, разбитые плиты скрипели и дрожали, само пространство, сама реальность дрожала и текла, словно свежие краски на солнце. Там, где она рисовала руны защиты — алела свежая кровь, она текла по полу, впитывалась в камень, залечивала трещины.
Кровь светлого шера, смешанная с кровью темного чудовища.
— Дайм? — спросила она почему-то шепотом, опустила взгляд в сложенные горстью ладони.
Солнечного силуэта в них не было. Она не чувствовала больше сердца светлого шера.
И капли светлой крови, рассыпанные дорожкой к выходу из галереи, на глазах гасли и впитывались в камень.
— Нет! Только не умирай! Да-айм!
Ее отчаянный крик разлетелся в пустоте, опал эхом, и никто не откликнулся.
Прижав ладони к груди, чтобы удержать выпрыгивающее от страха за любимого сердце, Шу побежала по следу из светлой и темной крови. Следу, уходящему в башню Рассвета. В логово проклятого черного колдуна. Того, кто обманывал ее, кто предал и едва не убил ее. Кто хотел сделать ее послушной куклой.
Как Люкрес. Хуже Люкреса. Ведь Люкрес никогда не говорил, глядя ей в глаза: «Я люблю тебя».
И сейчас он утащил к себе Дайма. Раненого. Беспомощного. Умирающего. Боги, неужели Бастерхази, не получив Линзу, решил насильно забрать светлый дар? Принести Дайма в жертву Хиссу? Нет, нет! Дайм жив! Она должна ему помочь! Дайм спас ее от участи хуже смерти, а она спасет его! Сейчас же!
