Обвёл всех глазами, задержал взгляд на Парамоне и пошёл дальше.
Ночь прошла для Неждана неспокойно, он просыпался на любой звук, да и весь обоз спал вполглаза. На рассвете гулко топтались кони и все, включая стражу, прежде чем есть кашу, бросали в костёр по ложке – Сварожичу[49], в убережение от зла в Соловьиных лесах.
Неждан зацепил каши с куском мяса – отдать огню, так же делал отец у овина[50], разводя костёр, но остановил руку. Парамон черпал из котла, не прерываясь на требу.
– А ты что? Не желаешь от богов помощи? – нехорошо покосился на него косолапый возница.
Мужики заёрзали, от костра стражи повернулись головы.
Парамон прожевал кашу, обтёр ложку и встал, оборачиваясь.
– От горелой каши помощи не жду, – сказал он и слегка надвинулся на возницу.
Тот отстранился, уведя вслед за своей кривой бородой взгляд в сторону от страшного шрама и ледяных глаз.
– Уповаю на Господа, – продолжал ровным голосом Парамон. – Каждому воздастся по делам его. Что ты сделал для Бога? Кашу жёг?
Возница отодвинулся ещё дальше, Неждан отправил ложку в рот, а у костра стражи рябой переглянулся с лучником.
Возы вновь вытянулись по дороге. Люди сбились плотнее. Двое стражников постоянно отъезжали вперёд, остальные чутко слушали лес. Неждан тоже пытался слушать, но за визгом колёс, людскими голосами, фырканьем и конским топотом звуков из лесу слышно не было. Никаких, кроме птичьих.
– Соловей свистом с коня сшибает? – решил наконец спросить Неждан.
– Страшишься? – спросил брат Парамон, ровно отмеряя шаги посохом.
Неждан повёл головой и переложил меч на другое плечо. Телега подпрыгнула, наехав на корневище.
– Бесы находят жильё в сердцах человеческих. Поганый жрец и тать Соловей. Грабит обозы только при плохой страже. О себе распускает слух, зная, что страх – хозяин человека. Хочешь владеть людьми – стань хозяином их страхов. Ты слышал – обозные спорили о том, кто из них сильнее Соловья боится. И кашу жгли, чтобы страх утвердить. Поганая вера держится на нём. Истинная – на любви.
Дорога, обходя овраги, петляя, прорезала лес. Обозы в его цельной зелени прогрызли след, похожий на тот, что оставляет гусеница в яблоке.
При всяком извиве возы останавливались, впереди едущие стражники, один после другого, устремлялись за поворот и спустя время показывали руками, что ехать можно.
Девятко держал лук с натянутой тетивой поперёк седла. Остальная стража разобрала с воза копья. Конные держали их у стремени. Пешие шли со щитами.
На каждом возу поверх поклажи лежало по три-четыре сулицы[51]. Шедшие рядом мужики поглядывали на их тёмные гранёные наконечники с тревогой.
– Раньше Соловей по другим лесам сиживал, – услышал Неждан косолапого возницу. – И пока из тех лесов его гридь с княжьими урманами не выбила, много он весей и селищ пожёг, людей на капищах семьями резал. С тех пор здесь лютует. Как ворон… Сказывают, – наклонился возница к молодому мужику, – у него везде глаза есть…
Мужик заозирался.
– Везде лишь Божьи глаза, – прервал брат Парамон.
Возница подёргал кривой бородой, перебрал вожжи и не ответил. Подала голос кукушка. За ней из самых недр леса послышался далёкий свист, резанул лесные голоса и смолк.
Возница вскинулся, молодой мужик побледнел, а ближайший стражник перехватил копьё. Свист раздался снова, такой же далёкий, но с другой стороны.
– А отовсюду свистит тоже твой бог?! – прошипел, натягивая вожжи, кривоногий Парамону.
Парамон не ответил, посмотрел на старшину стражи, который, на рысях обгоняя обоз, проехал вперёд, за поворот.
Неждан ожидал, что листва раздвинется и кто-то пернатый, когтистый и жуткий, разрезая людей и коней свистом, обрушиться как вихрь. Вынесет из седла конных и начнёт рвать остальных. Его ладонь сильнее сжала рукоять спелёнутого меча.
– Сулицу рожном вверх возьми, – услышал он бесстрастный голос Парамона и увидел, что тот самый курносый парень, схватив с воза сулицу, тряся жидкой бородкой, наставил её на лес тупым концом.
Из-за поворота на рысях вымахнул старшина.
– Там, – проскрипел возница, – поляна и перекрестье. Дорога с полуночи с нашей сходится, и ещё одна проторилась в обход Соловьиных лесов. По старой-то ездить боятся…
– Обоз на поляне с полуночи, – гаркнул старшина. – К нему встанем, решим, как ехать, по объездной или прямоезжим путём.
Стража расслабилась в сёдлах, курносый опустил сулицу в подрагивающих руках. Замерший обоз дрогнул, вздрогнул и лес, будто к нему вновь вернулись звуки – шелест и птичьи переклики. Или люди, перестав вслушиваться в страшное, начали слышать обычное.
За поворотом сплошная стена деревьев редела, сходила на берёзовые перелески и расступалась на проплешине, поросшей высокой жёсткой травой.
Тут в одну колею сходились две дороги, одна с востока, вторая с севера. Но от этой единой колеи в сторону уходила ещё одна – объездная. Вкруг глубины Соловьиных лесов, прямой же путь, сверлящий чащу, был подзабит травами и мало наезжен.
