Перед тем как уснуть под возом рядом с Годинко, Неждану виделась прирастающая кровью земля, словно бордовая запёкшаяся корка, слепляющая разорванные края непонятно кем нанесённой раны.
К утру он продрог. Прямой мелкий дождь сеялся в костры, дым стлался над возами слоями, как сырая холстина.
«Меч», – подумал Неждан. Он давно не протирал лезвия, Парамон не велел даже разворачивать.
Под возом было сумеречно. Годинко, повернувшись спиной, лежал серым комом. Неждан запустил в свёрток с мечом руку, слегка потянул рукоять. Она не поддалась, он даже вздрогнул. Потянул сильнее, Годинко заворочался. Неждан замер, подождал и ещё потянул. Меч сдвинулся. Неждан пошевелил им внутри ножен, запахнул холстину и выполз из-под воза, смахнув спиной цепочку бледных капель. Крепко пахло конями. Шевелились у костров обозные мужики. Вёл в поводу коня рябой, на его мокрой бороде висели капли. За дымом у новгородского конца виднелась купеческая тафья, фыркнула лошадь, к спине прилипла рубаха. Брат Парамон шевелил в костре огонь, но только расшевеливал дым.
Туча, похожая на чернику, раздавленную на влажном полотне, утянула липкий дождь за верхушки леса. Обоз по короткому пути тронулся тяжело, как размокшее бревно по ручью. Владимирцы шли сзади. Их стража чутко вертела головами и посматривала вперёд – в середину, где ехали урмане и новгородский купец.
Рябой Радим подъехал к старшине, лошадь под ним дёргала головой.
– Урман к нам поставил ближе, пёс… – сказал он.
– Посматривай! – зло оборвал его старшина, хмурый, как мокрый лес по сторонам. – Девятко, тетива сухая?
Ехавший на другой стороне дороги Девятко показал натянутый лук.
У Неждана мёрзли босые ноги. Проползшие впереди возы и конные раздавили дорогу, как червяка, – в поблёскивающее холодное месиво. Один из урман остановил лошадь, а когда последний воз поравнялся с ним, поехал рядом, посматривая на ровно идущего Парамона. Старшина дёрнул шеей. Годинко косился на окольчуженного урмана, на его щит, притороченный к седлу шлем. От кольчуги урмана воняло прогорклым жиром.
Лес безмолвствовал, или голоса, скрип колёс, стук копыт и фырканье лошадей скрывали лесные звуки, как лоскутная занавесь в избе скрывает темноту в углу. Молодые деревца к нечищеной дороге стали подступать ближе, обочины не было, страже места не хватало. Рябой пристроился прямо за Нежданом. Урман отстал шагов на десять, и рябой непрестанно оглядывался, отчего его конь дёргал головой ещё сильнее, дыша тепло и мокро Неждану почти в затылок.
Дорога опять сузилась. По бокам валялись сучья. Осклизлый после дождя ствол обломанным концом высунулся чуть не в колею. На нём рыжела грибная поросль. Чем дальше, тем таких стволов торчало больше, сужая дорогу на ширину воза.
Брат Парамон, обшаривая взглядом дорогу, тихо сказал Неждану:
– Буреломные брёвна людьми положены…
– Что ты там каркаешь, ворон урманский! – гавкнул с коня рябой.
Парамон обернул к нему посечённое лицо:
– Бревна лежат так, чтоб воз не развернулся.
И больше не смотря на стражника, что-то сказал на своём языке едущему позади урману.
Тот презрительно посмотрел на Парамона, потом вдоль дороги, а рябой Радим, посылая вперёд коня, зарычал:
– По-нашему говори! Пёс…
Парамон, не обратив внимания, вдруг поднял руку, обрывая Радима, шаря по лесу глазами. Радим осёкся, урман подъехал ближе, а лес вдруг взорвался свистом. Казалось, сами деревья, сверля уши, засвистали тонко и переливчато. Конь под Радимом осел. Урман заорал что-то вперёд, косолапый возница натянул вожжи, Неждан чуть не ткнулся в воз грудью, Годинко вцепился ему в руку. Свист летел от начала обоза – там уже кричали люди – в его конец и вновь переливался волной обратно. С треском, подминая под себя поросль, чуть не раздавив урмана, позади рухнуло дерево.
– Щиты, щиты! – орал владимирский старшина.
Девятко, обернувшись в седле, оттянув тетиву до уха, целил в заднего урмана, под которым плясала лошадь, и вдруг завалился на круп своего коня со стрелой, будто выросшей из горла. Конь его шарахнулся, придавив к возу обозного мужика, тягловая лошадь дёрнулась. Люди кричали, а свист резал, терзал воздух. Как вихрь поднимает листву – поднимал в душах страх.
В щит Радиму стукнуло, словно вбили гвоздь, в нём задрожала стрела.
– Псы! – заревел он. – Псы!
Урман соскочил с лошади и, подняв щит, выставив топор, спиной почти влез в ветки упавшего дерева. На руке Неждана, от страха тяжёлый, как бревно, скулил Годинко.
– Под воз! – рявкнул на него Парамон, а свист вдруг стих, только продолжали орать впереди обоза.
Парамон, пихнув задеревеневшего возницу, бросился к свесившемуся головой с коня Девятко. У того изо рта толчками выплёскивалась кровь и свисала толстыми красными нитями с волос.
– Псы! – опять заревел Радим лесу.
Лес вновь засвистел зло, тревожно.
