Неждан вертел головой. От свиста, криков, а пуще от крови, которой захлёбывался, дёргаясь, Девятко, по телу от затылка прошла до живота дрожь, на миг окаменела в кишках и отхлынула, смытая синей безудержной яростью на исторгающий свист и ужас лес. И вдруг что-то, ударив между лопаток так, что перехватило дыхание, швырнуло его на колени. Меч чавкнул, упав в чёрную грязь, из-под холстины показалась рукоять, туго спелёнатая скрипучей коричневой кожей. Неждан схватился за неё, потянул из ножен, мыслей уже не было, в голове бушевала синяя метель, заморозившая всё, кроме единого чувства – убить то, что посмело внушать страх!
Годинко под возом вцепился в грязь, словно она могла защитить от раздирающего свиста, криков, крови. Неждан стоял на четвереньках рядом. «Сюда! – хотел крикнуть Годинко. – Под воз!»
Но в ужасе пополз задом, пока не упёрся в колесо.
У воза звенело железо, стоял ор, мелькали ноги, людские, конские, но Годинко не слышал и не видел это. На него в упор смотрели синие, ледяные и звериные глаза. И были они страшнее кусающего до смерти железа. Годинко заскулил, страшные глаза моргнули, и он увидел, что это тот же Неждан – тот же сопляк годами, бессловесный отрок урмана, похожего на колдуна. И вернулись звуки, и приоткрытый мёртвый глаз Девятко под заскорузлой от уже почерневшей крови бровью смотрел будто из нави.
Неждан вскочил, разом распрямив ноги. Кто-то в серой рубахе бил дубиной по морде коня, приседающего под Радимом, в щит которому упёрлись двумя копьями серые мужики. Из лесу с одной, с другой стороны, визжа, выскакивали другие, и один летел к Неждану, выставив вперёд копьё. Оно почти ткнуло в живот, но Неждан отскочил в сторону.
Теперь в его руке была не одна лишь сила костенеющих от ярости пальцев. Меч! Меч, сам рванувшийся сначала вверх, а потом вниз, лёгкий и жгучий, как зимняя позёмка, мелькнув лебяжьим крылом, рубанул шею и, казалось, зашевелился, зажил, или это отдалась в руке сила удара… Мужик коротко, утробно всхлипнул. Меч выпростался, легко выпуская горячие кляксы крови в лесную сырость.
Как мужик падал, роняя копьё, Неждан не смотрел. Крики, лязг, конское ржание и свист летели на него, словно дубина, готовая размозжить его ярость, покончить с ней, с ним, и этот удар надо было отразить!
И Неждан вдруг заревел, завыл и понизу, ужом, метнулся к коню Рябого, ударил в серую холщовую спину мечом. Она стала красной. Рябой Радим, горланя и напирая щитом, поддал коню пятками и опрокинул второго татя.
Парамон, стащив уже мёртвого Девятко с коня, видел, как взлетел, блеснув, меч, как опустился. Конь убитого топтался, наваливая на воз. Скособочив бороду, кривоногий возница тянул на себя поводья и орал, то ли себе, то ли своей приседающей лошади.
– Ляг на спину! – коротко приказал ему Парамон, отпихивая посохом коня.
Возница бессмысленно ворочал глазами.
– На спину! – рявкнул Парамон. – Держи вожжи! Где сулицы?!
Возница завалился и вжал спину в тюки, зашарил рукой и вытянул из-под тюка древко.
Парамон бросился туда, где опять сверкнул меч. Неждан, воя, бежал в середину обоза, там кричали сильнее всего. За ним, выпростав спину из веток заваленного дерева, метнулся, прикрываясь щитом, урман. Из лесу ещё лезли, топорща бороды, тати. Орали из-под масок, вырезанных из коры и обрывков шкур.
У одного из возов владимирский старшина быстро совал в бок серому мужику зажатый в кулаке нож. Рядом лежал, дёргая ногой, окровавленный обозный.
Не переставая рычать, Неждан перескочил через них, завыл пуще прежнего и очертил мечом по воздуху круг, чиркнув по глазам татя с дубиной, присел, ударил по ногам, распрямился и снова заревел, как ревела пурга зимой по оврагам.
Урман, догнав его, топором на длинной рукояти подцепил сколоченный из досок щит другого мужика. Неждан, не думая, ткнул мечом в брешь, почувствовал, как входит в тело железо, дёрнул на себя и упал, поскользнувшись босой пяткой. В голову ему летела дубина. Урман вскинул свой щит, дубина ударила по кромке и вбила щит ребром в грязь, перемешанную с кровью, у самого лица. Неждан вскочил и вцепился пальцами мужику с дубиной в горло. Потянул на себя смрад выходящего сиплыми толчками дыхания и стекленеющие от ужаса глаза.
Убить. Убить! Не думая!
Далеко, с краю сознания, как птицы на рассвете, мелькнули слова Парамона: «Владеть людьми – быть хозяином их страха».
Этот – повержен. Неждан разжал пальцы и ударил ногой мужику в живот, как его самого некогда ударил брат Парамон.
Свист, крики вдруг смолкли, только стонали где-то, и голосила, голосила впереди баба. Серые мужики прянули в лес, словно их и не было.
Неждан повёл вокруг мечом, на котором быстро, как на морозе, стыла кровь, и вдруг опустился без сил на колени в грязь, рядом с тем сипло втягивающим воздух мужиком, которого своим ударом сложил пополам.
– Убью! Вымесок! – из-за воза выскочил на них перекошенный, извалянный в грязи, потерявший тафью новгородский купец с ободранным лицом. Бросился, занёс над скрюченным мужиком нож.
Подоспевший Парамон перехватил его, не удержался и завалился с ним вместе у телеги.
