На перекрёстке стояло подвод, возов и телег почти как на руках и ногах пальцев. Гомонили люди, трое с копьями конно сновали вокруг, на голове одного из верховых даже темнел железный шишак. Воняли костры. И дети были в этом обозе, а с ними и бабы.
После полумрака в лесу здесь было ярко, людно, громко. Парень, уже кинувший сулицу на воз, пошёл скорее, дробнее и веселей.
– Услышали боги-то… – проскрипел возница и, подтянув вожжи, пропел лошади, пошедшей бодрее: – Ти-иш-ша.
Неждан сидел возле Парамона, что-то перебиравшего в торбе на возу. Пахло едой, горелым, конями, потом, травой. Переступила, передёрнув кожей, лошадь.
– Много идёт, – оживлённо рассказывал тот самый парень с их обоза. – И урмане есть. – Он, словно приглашая к разговору, посмотрел на Парамона. – Говорят, они в сам Киев.
Парамон молчал, ковыряясь вслепую в торбе, возница неодобрительно посмотрел в его сторону и ответил:
– Воины они изрядные. Хоть вежество им и неведомо. Сколько их?
– Все с заводными конями! На конях кольчуги в мешках звенят, щиты круглые! – повернулся курносый к вознице. – У одного меч! Трое их. Топоры…
– Трое? – перебил разочарованно возница, отсыпая лошади в торбу овса.
– Трое. И стражи десяток. Даже вон баб ведут с детьми. Теперь Соловья-душегуба можно не бояться-то, верно?
– Ти-иш-ша… – пропел привычно лошади возница и взмахнул у неё над крупом, отгоняя овода. – Не бояться…
Ты, Годинко, в кусты по нужде вон с сулицей ходи и сиди с засапожным ножом в руках. Хотя откуда у тебя. У тебя и сапог-то нет – лапоть.
Неждан посмотрел на свои босые исцарапанные ноги, а Годинко, распахнув серые глаза и почёсывая под бородкой, повернулся к Парамону:
– Так можно же не бояться, верно?
– Страх и ненависть в твоей воле, – сказал брат Парамон, завязывая торбу. – Любовь в Божьей. Что выберешь?
– Прямой путь лучше. Нас много, – говорил высокий, с ладной бородой купец. Под полы его отороченного мехом добротного зипуна ветер загнал дым, он отступил в сторону и заправил пальцы за шитый пояс, тускло блеснуло серебряное кольцо. – Мне товар надо доставить быстро. На Ингвара тать не пойдёт.
Он кивнул в сторону, где у другого костра были урмане. Один спал, второй правил что-то из кожи, а третий, услыхав имя, повернул соломеннобородое лицо со лбом, похожим на гладкий камень.
Старшина владимирского обоза поковырял ногтем нос, покусал седеющий ус и сказал:
– Почитай, два по десять возов, сторожи с нами полтора десятка, урман трое, на полверсты растянем обоз-то.
– Короткая дорога прямая, обоз весь виден будет, только раз вильнёт. А объездная петлями идёт, оврагов много.
Купец поправил на голове шитую тафью, быстро стрельнул глазами на старшину своего обоза и ещё добавил:
– Да и новая дорога тоже неспокойна. Там, говорят, урман видели. Вместе спокойнее и быстрее…
– Ты меня что, урманами страшишь? – закаркал, поднимаясь, владимирец. – Не своими ли?!
– Глотку не дери. Сядь. Урман своих не бывает, они свои только серебру. Но если тебя пограбят там, не обессудь.
Старшина поворочал головой, посмотрел на купеческого обозного, тот, не отведя взгляда, слегка пожал плечами.
– Тебе от меня выгода какая?
Купец вынул из-за пояса руку и, ткнув на короткий путь, сказал:
– Тебе выгода. Тебе путь сократить. А мне ещё шесть оружных. Да и идти тебе только с нами. Ingvar, komdu hingað[52].
Урман с соломенной бородой, звякнув длинным ножом на поясе, прошёл сквозь стелящийся дым к костру.
– Завтра выходим, – сказал старшине купец. – Своим скажи.
– Так это они нас и пограбят! – шипел вечером рябой у костра владимирской стражи.
– Вот ты, Радим, и смекай. – На лице старшины мелькали тени от приплясывающего костра. – Если начнётся что, они свой обоз оборонят, наш не очень, но мы-то за них повоюем. Числом, может, татей и отобьём, но с потерей. Нас шестеро на восемь возов, их, почитай, полтора десятка, если с урманами на их обоз. Вот и выходит, наш обоз новгородцам и отойдёт, если нас побьют.
– Псы! Так уйдём…
– Переймут, порежут, мужиков похолопят и сошлются на Соловья. Девятко, если начнётся что, первого не нашего урмана бей, а этих.
Рябой Радим встал и спросил:
– А чего сейчас не порежут?
– Зачем? – спросил старшина. – Людей в обозе у них много, всем рот не закрыть. А так, как ни посмотри, прибыток: не сунется Соловей – новгородец время выиграет, не по объездной едучи, сунется, отобьётся с нашей помощью, да ещё, может, если нас побьют, воском разжиться. Уже пронюхал, что везём.
У костра ещё долго говорила и ворочалась стража. Оттуда за воз, где лежал Неждан, долетали дым и отблески.
– Будет дождь, – сказал Парамон, подходя из сумерек. – Видишь, – добавил он, присаживаясь, – есть владимирцы, новгородцы. И больше – словене ильменские, радимичи, деревляне, поляне, вятичи, меря… Разорвана земля. А Русь где? – повернулся он внезапно к Неждану.
Опять Неждан услышал это слово, но не знал, что ответить, и молчал. Молчал и брат Парамон, а потом сказал:
– Земля кровью прирастает.
