Тот попробовал отступить. Захвата разорвать не смог, но тянущуюся к горлу руку перехватить успел. Потянул её на себя, прижимаясь к Неждану ещё теснее, переступил ногами вбок – завалить и занёс другую руку – ударить сверху. Но Неждан так же внезапно, как бросился вперёд, отпустил свой захват и, распрямляя подогнутые колени, ударил, почти выпрыгивая вверх и рыча Прокше в подмышку занесённой руки.
Тот бросил Нежданово запястье, отступил, дёрнул рукой раз, другой. Отступил ещё. В рыбьих глазах мелькнуло что-то.
Молчавшая до того толпа гудела, как роща под ветром. Добрыня то дёргал бороду, то бегал толстыми пальцами по наборному поясу, неподвижный князь сжимал и разжимал ладони.
Неждан сквозь ледяную синюю мглу видел только ставшее ненавистным лицо в жёсткой бороде и, даже не подняв рук, пошёл на него, чтобы рвать и месить. Смешать с глиной и жёлтой водой.
Прокша подпускать не стал. Выцеливая, легко заплясал вокруг и, качнувшись влево, стремительно ударил справа. Попал. Отскочил.
Неждана закачало, в голове зашумело, ноги сами собой понесли назад, во рту стало горячо, солоно. Он сплюнул красный сгусток в жёлтую истоптанную глину и на миг услыхал, как неузнанный им вначале Радим, уже не чуждаясь гридей, надсадно сипит в спину:
– Пёс!.. А ты стой! Стой, жижа!
И снова на него свалилось безмолвие. Тяжёлое ледяное облако опустилось, накрыв собой всё вокруг, и в этом облаке Прокша двигался медленно. Боль сминала бок, в ушах гудело. Неждан шагнул, шагнул ещё и вдруг, заревев не на Прокшу, а на боль, ринулся вперёд.
Прокша, увидев, как на него несётся, воя и роняя пену, сверкая синью из потерявших всё человеческое глаз, ставшая размытой фигура, подпустил ближе и снова скакнул вбок. Но, к его удивлению, этот сгусток ярости не пронёсся мимо.
Так же легко, как бежал, Неждан отклонился вслед за Прокшей, выбросил руку ударить. Прокша отдёрнул голову, но Неждан в неё и не бил.
Прокше огнём опалило от плеча до локтя руку, и этот тяжёлый огонь потёк вниз по кости, по жиле. Рука не поднималась. Он отшатнулся.
Вцепившийся в солому на возу Годинко видел, как у Прокши повисла рука, как ставший пятном, перечёркнутым багряным поясом, Неждан всадил ему второй кулак в грудь и, наступая, плюясь и скаля окровавленные зубы, начал теснить.
Годинко бросил измятую мокрую солому, привстал на возу.
– Славно… – напряжённо прогудел Буревой в макушку узившему глаза Рёрику.
Прокша пытался уклоняться, рука так и не поднималась, смятый в груди ударом воздух толчками выходил из глотки, и перед глазами двигался не костистый щенок, а зверь, выцеливающий синими, как дыры, глазами каждое движение.
Неждан больше не торопился. Чувствуя, как от взопревших висков Прокши поднимается кислый запах страха, двинулся вперёд.
Отчаянно Прокша держал его уцелевшей рукой на расстоянии, тыкал, отскакивал, уклонялся. Неждан шёл. И Прокша наконец тоже прыгнул вперёд.
Разворачиваясь на подсогнутых ногах боком, резко выбросил руку, метя в лицо, и поддал ногами – вложить всю их силу в летящий вперёд кулак.
Неждан не отшатнулся. Нырнул, пропуская удар над головой, и по-медвежьи впечатал описавшую дугу руку Прокше в скулу чуть ниже уха.
У Прокши подломилось колено, другая нога поехала в скользкой глине, он завалился как сноп, только мелко дрожала его напряжённо вытянутая рука, глаза закатились.
Неждан низко, по-звериному, закружил над ним, крюча пальцы. Гомонившая толпа затихла, замерла.
Парамон, размётывая тёмным подолом жёлтую грязь, вышел вперёд и, встав между Прокшей, у которого из уха текла кровь, и Нежданом, глядя во всё ещё звериные глаза, сказал:
– Хватит. Не убийцами Русь должна прослыть – воинами!
И ушёл сквозь толпу с княжьего двора, не оглянувшись.
– По Правде был поединок! – загудел князю Добрыня, метнув взгляд на Путяту. – По Правде!
Князь резко встал со шкуры, поправил на поясе нож и, медленно обведя притихшую толпу взглядом рысьих глаз, спросил:
– По Правде ли был поединок? Доволен народ киевский?
Толпа зашевелилась, где-то поскидали, обнажая головы, шапки.
– Доволен, – нажимая и повысив голос, спросил ещё раз князь, – народ киевский?
Люди закланялись, загудели. Стражник принялся развязывать Годинку, к Неждану шагнули Рёрик, оба урмана, Буревой и даже Радим.
– Вира с тебя, Труворович! – прогрохотал с крыльца Добрыня, тыча пальцем в Шумилу. – За поклёп вира!
Неждан стоял качаясь. В висках гудело, остро стреляло в боку, предательски дрожала под коленом жилка. Глазами, в которые возвращался разум, он водил по лицам, отыскивал среди них кого-то.
Развязанный Годинко совал ему затёкшими красными руками перепачканную мокрую шапку. Наконец Неждан набрёл на его лицо взглядом и спросил глухо:
– Где?..
– А? – не понял радостно трясущийся Годинко.
– Где! – выкрикнул Неждан, дёрнувшись, на дне глаз снова шевельнулась ярость.
– Да кто?.. – отшатнулся за спину Гуди Годинко.
– Парамон… Парамон где? – заводил головой Неждан, и в его глазах Годинко увидел теперь страх и отчаяние.
