– Твоё слово против моего, смерд?! – вдруг вспыхнул Шумила. – Псы и воры!
Анастас бесстрастно смотрел на задышавшего часто князя, Путята скосил на него же глаза, а Добрыня наклонился и прогудел:
– У него есть право доказать. Поединок. При честном народе.
Князь с мгновение посидел, потом встал, словно вспрыгнул, и возгласил:
– По Правде за бесчестье при всём честном народе спросить можно, и поединок укажет, кто виновен, а кто прав. Вас здесь татями огласили, – князь указал рукой на Неждана, – ваше право – просить поединка. Кто будет биться?
Годинко сглотнул, а Неждан, не бросившийся на всех этих гудящих, как улей, людей только благодаря тому, что здесь был брат Парамон, кивнул и сделал шаг.
– Выходи, Труворович, – не без удовлетворения провозгласил старый Добрыня. – И выбирай, как слово своё перед народом отстаивать будешь.
– Свободным боем – на кулаках и борьбой, неоружно, – быстро ответил Шумила. – Только мне не с руки со смердом биться. – Князь при этих словах сощурился, словно запоминая, Путята провёл по бороде рукой, а Шумила, этого не замечая, продолжил: – За меня Прокша выйдет. Правда допускает.
Буревой нахмурил лоб, Рёрик крякнул и мотнул головой. Прокша тускло осклабился.
Стражник, раздёргивая узел верёвки, стянувшей Неждану руки, бормотал:
– Ты, как развяжу, в середину не выходи. Ладони да запястья три и руками подёргай, затекли, небось. Вам пока ещё отступные черты проведут… Расходись маленько. Только Прокша сей по всему Киеву кулаком известен… Ну, иди вон к тому краю.
Сняв наконец верёвку, он подтолкнул смотрящего только на так и не двинувшегося с места Парамона Неждана туда, где из толпы в передний ряд выступили Гуди, Акке, Рёрик, возвышался Буревой и тёрся, не решаясь к гридям подступить вплотную, рябой Радим. Владимирский старшина маячил позади него.
Двое других стражников взгромоздили Годинку на подводу и, встав спиной друг к другу, под пристальным вниманием толпы, чавкая сапогами, отсчитали по семь шагов в разные стороны. Остановились и провели в грязи две длинные отступные черты, заступить за которые хотя бы одной ногой считалось поражением.
Толпа оживилась, загомонила, сжалась тесней и подпихнула Радима так близко к гридям, что он разобрал, как скороглазый урман по-славянски чисто спросил у Неждана:
– Одно скажи, Шумила ложь говорил?
Неждан слышал всё словно издалека, внутри него постепенно, пока ещё тихо, но необоримо и властно нарастал рёв, издаваемый нарождающейся яростью. Такой дикой и жгучей, какой, пожалуй, ещё не бывало. Из-за этого всё, что ни говорилось, всё, что ни звучало вокруг, доносилось до ушей и становилось понятным не в первую, а во вторую очередь. Только запахи он слышал хорошо и резко – воздух пах дымом и то ли людьми, то ли животными.
Он поводил головой, нащупывая слова обратившегося к нему Рёрика, нащупывая глазами его лицо, и выдавил:
– Лгал. Всё лгал.
А потом, переведя уже теряющий осмысленность взгляд на Гуди, не заботясь, поймёт ли тот по-славянски, выговорил:
– Годинко правду сказал…
Развернулся вновь к Парамону, опять зацепился за него взглядом и последнее, что услышал в этом мире гудящих людей, каркающих ворон, лающих псов и фыркающих коней, был знакомый, но сейчас уже не вспоминаемый голос.
Радим подобрался к Неждану ещё ближе и, тыча твёрдыми волосьями бороды в ухо, задышал:
– Бей не только в скулу или грудь… По руке бей. Поперёк, в становую жилу…
А после Неждан слышал только то, что звучало в мире поединка, в котором никого, кроме двоих, не было.
Нет, был. Третий. Сейчас будто бы чужой брат Парамон.
Как толкнули на середину, Неждан не помнил. Прокша стоял перед ним неподвижно, как окунь в омуте. Его руки были слегка разведены и повёрнуты ладонями вверх, чтоб честной народ видел, что он не зажал в кулаки камни.
Стражник помял Неждановы ладони и кивнул в сторону княжьего крыльца, что, мол, и у этого пусты ладони.
Прокша сжал каменные кулаки, но Неждан видел перед собой не их, а только немые глаза. Толпа сопела по-звериному и сучила десятками рук, как когтями. Годинко напрягся, связанный на возу. Князь подобрался и махнул рукой, словно ударил воздух. И тут же резко заполыхал у Неждана бок внезапной болью.
Прокша ударил левой, жёстко и без замаха. Неждана согнуло, боль корёжила что-то внутри, а следом в лицо уже летел кулак, за которым маячили рыбьи глаза.
И тут всё окончательно стихло в ушах Неждана. Ни люди, ни птицы больше не звучали здесь. Только два сердца слышал он через, как всегда внезапно, разверзшуюся ледяную бездну ярости – своё и ещё одно, чужое, которое надо было остановить, или лечь самому с замершим навсегда в груди безумным биением!
Уже почти кулак врезался ему в скулу, когда он, так и не распрямившись от боли, отвёл в сторону голову и не ударил, а кинулся вперёд, обхватил Прокшу одной рукой, прижал, а второй метнулся ему к шее.
