Очнулся. Болели стянутые за спиной руки, пробрала сырость. Свет, пустой, как взгляд сквозь бельма, через щели в неплотных жердях шарил по скрюченному на гнилой соломе Годинке. Воняло мочой. Болела скула. Неждан открыл рот, двинул челюстью, шевельнул пальцами. Из ладони что-то выпало. Он обернулся рассмотреть. Серебряная застёжка плаща, её он сорвал с того, до чьего горла не смог дотянулся, и в ярости стиснул так, что из ладони не выпустил ни когда били, ни когда вязали. Он сел, нашарил её и стиснул вновь. Подкатывала тошнота, болели рёбра, и гудела голова.
На ноги их вздёрнули час спустя. Рук не развязав, вытолкнули на подворье. Годинко, не удержавшись, свалился от тычка в раскисшую от дождя слякоть. Встал с трудом, лицо у него распухло, разбитым ртом он выговорил:
– Куда волочёте, люди?
– Двигай, – коротко ответил ему городской стражник.
– Да куда ж?
Стражник молча ткнул древком копья в спину, к подводе.
Тряслись в ней недолго, но и того хватило – люди оборачивались, шептали в спины, как вчера, только сегодня шепоток полз змеиный. И некоторые шли за подводой следом в распахнутые красные ворота княжьего терема.
Дождь сеялся с серого неба. Темнел частокол. Ворона, скакавшая под стрехой княжьей конюшни, была похожа на скомканную промокшую тряпку. На крыльце, за тусклыми нитями льющейся с крыши воды, стояла укрытая светлой шкурой лавка, по бокам топтались два гридя с багряными щитами, серебрилась борода княжьего монаха Анастаса.
Годинку стянули с воза, вдавили коленями в грязь. Неждан извернулся, слез сам. На колени его никто не ставил, и он смотрел, как собирается, укрываясь от мозглого дождя рогожами, толпа из горожан, и простых, и богатых. Как крутится глупо щенок на прелой груде вываленной из конюшни соломы. Серый мех новой шапки слипся и завонял сырым зверем.
В толпе переминался рябой Радим, владимирский старшина тут же ворочал шеей, натёртой разбухающим воротом стёганки.
– А за что судят? И не городские старцы… – пробасил Радим.
– На нём пояс вишь какой? – ответил человек с клочковатой бородой. – С таким поясом он одному князю подсуден. Да только княжья гридь неправды творит, а им всё спускают, а как человек не княжий, так судят жестоко. Вот и сей княжий… Недоволен честно́й народ таковыми судами…
Толпа прибывала, гудела, в ней появились гриди. Буревой-Мал и Рёрик не отпускали от себя Акке и Гуди, запахнутых в потемневшие от влаги синие плащи. Переспрашивали, властно перебивая любого.
По двору, битый Нежданом третьего дня, прошёл тиун. Обменялся взглядом с остроносым щуплым холопом, тёршимся у стремени боярина Путяты. Вышел князь, Путята и другие нарочитые мужи слезли с коней, ступили на волглую землю.
Но Неждан видел не шевеление досужей толпы и даже не по-рысьи устраивающегося на лавке князя.
Рядом с крыльцом стоял брат Парамон, и дождевые капли, похожие на слёзы, текли по его страшному шраму.
Смотрел на него Неждан исподлобья оттого, что выше подбородок сам собою не поднимался, хотя толпу оглядывал свысока, перед ней вины за собой не чуя.
Князь наконец сел, из-за его спины выдвинулся Добрыня, Путята с достоинством вышел из толпы и встал у ступеней крыльца, под стреху. Поклонился и тихо, чтоб слышали только князь и Добрыня с Анастасом, вымолвил:
– Народ киевский шумит, что де князь опять своему человеку неправду попустит…
Князь смотрел на Неждана молча и не отрывая то расширяющихся, то сужающихся зрачков. Только губы у него сжимались плотнее.
Неждан не шевелился, дождь усилился. Потяжелевшие капли били по и так отсыревшей насквозь рубахе. Годинко поник, словно на него навалили всю тяжесть неподъёмного, как мокрые овчины, холодного неба.
Добрыня покашлял, скосил глаза на вдруг задёргавшиеся княжьи пальцы и тихо прогудел, склонившись:
– Ты, княже, прежде чем с них за заявленную стражей вину по Правде спросишь, вели мне свидетелей звать.
Князь, словно с усилием отведя взгляд от своего багряного пояса, охватывающего Нежданов стан, скривил и без того плотно сжатые губы и будто через силу кивнул.
Добрыня повернулся к Анастасу, давшему широким рукавом знак городской страже. Толпа раздвинулась, и из неё вышли двое. Тот, что был в худых опорках и длинной крашенной крапивой рубахе, сразу бухнулся на колени в лужу и комкал колпак, сорванный с жидких, криво обрезанных волос. Второй шапку снял степенно, поклонился князю в пояс и, распрямившись, всё глядел на Путяту, проведя ладонью по обширной лысине.
– Сказывай, – велел Добрыня.
– Дубыня, купец со Старой Горы. Мои дворовые люди и домочадцы скрутили татей сих. – Он показал рукой на Неждана и подрагивающего Годинку. – Передали ночным сторожам, что кликнули городскую стражу.
– Как знаешь, что они тати? – прошелестел грек Анастас, едва заметно нажав на последние слова.
Путята переступил с ноги на ногу.
– Их таковыми люди кричали, – ответил Дубыня, опять кланяясь князю, но косясь на Путяту. – Они народ били, чтоб пограбить…
Толпа заволновалась.
– Они били? – громогласно переспросил Добрыня.
А Анастас снова прошелестел бесстрастно:
