Прачки опускают белье в мыльную воду, и она почти сразу становится черной. На фермах тихо и спокойно, и куры ковыляют к домам с распахнутыми дверями – их оставили открытыми, чтобы впустить утреннюю свежесть. Хохлатки взлетают на столы, клюют крошки, перебираются на спинки стульев, прыгают по кроватям – некоторым даже приходит в голову снести яйцо, и они насиживают их, пока не появляются хозяйки и не вышвыривают нахалок взмахом метлы. Прачки сидят в тени смоковниц, в которых бродят соки, и болтают. Время от времени кто-нибудь поднимается, чтобы перемешать замоченную на весь день стирку. Лезвия кос блестят на полуденном солнце, по полям скачут белые отсверки. Женщины в платках разбрасывают душистое сено. Самые маленькие дети лежат или сидят у подножия деревьев, под присмотром сестер, время от времени молодая мать ложится рядом с малышом, расстегивает рубашку и кормит его грудью. Воздух напитан мужским потом, скошенной травой и разомлевшими на жаре коровами. Крестьяне весело перекликаются с одного луга на другой. Сенокос удался и продлится до июля. Будет чем суровой зимой кормить скотину.
Элеонора издалека следит за Марселем. Промокшая от пота рубашка облегает длинные плоские мышцы его торса, сенная пыль покрыла красную шею. Он вытирает лоб тыльной стороной ладони, откидывает непокорную прядь. Движениями Марсель напоминает отца, разве что косит он чуть медленнее. Элеонора протягивает ему флягу с водой, и он умывается, отфыркиваясь, несколько капель попадает ей на щеки и губы.
Прачки перекладывают простыни в деревянные, окованные обручами ушаты, зачерпывают золу в мешках и сыплют под белье.
Однажды вечером, после сенокоса, Марсель наполняет колодезной водой бочку, в которой поздней осенью отмачивали забитую свинью. Он раздевается и складывает вещи на приступку, обнажив очень белое, по контрасту с шеей и предплечьями тело. Ноги Марселя покрыты густым рыжим волосом аж до больших пальцев, в промежности и на животе поросль темнее. «Я могла бы положить ладони ему на бедра, – думает Элеонора, – потом запустила бы пальцы в этот мех и добралась до упругого, белого, голого тела…»
Марсель залезает в бочку и зависает, обняв руками колени, его кожа покрывается мурашками, но быстро привыкает к температуре. Вода, мгновенно ставшая грязной, доходит ему до верхней губы и пузырится при каждом выдохе.
Элеонора собирает цветы на краю поля – дрок, маргаритки, васильки, – составляет букетики и укладывает их на могилу отца. Она вырывает колоски, покрывшие холмик охрового цвета. Металлический крест успел расшататься, хотя времени прошло не так много.
Прачки льют кипяток в лохани. Белье медленно впитывает воду и золу. Женщины повторяют процедуру снова и снова, потом берут крепкие деревянные палки и вытаскивают серые вещи, чтобы переложить их на решетчатые тачки и закатить в пруд. На третий день стирки ополоснутое белье всплывает. Женщины кладут его на землю, чтобы как следует отбить, становятся на колени и берутся за дело. Щеки у них пунцовеют, пот течет в три ручья, волосы вылезают из-под платков, руки покрыты клочьями белой пены (она похожа на слизь-слюну, которой личинки крепятся к травинкам).
Приходит день, когда воронята, похожие на черные пуховые шары, начинают познавать окружающий мир и то и дело вываливаются из гнезд. Марсель подбирает птенца, свалившегося с верхушки каштана, он ковыляет между корнями, волоча за собой сломанную ножку. Марсель устраивается в тени, расстегивает рубаху, кладет птенчика себе на потный живот и успокаивает, бормоча нежные слова. Он разгребает листья и старые каштановые скорлупки, выбирает гибкую веточку и счищает ножом кожицу. Держа птичку в горсти, Марсель приглаживает крылышки, переворачивает бедолагу на спину и накладывает шину.
Днем он приносит вороненка домой, сажает в маленькую самодельную клетку и ставит ее рядом со своей кроватью. Вдова от возмущения бледнеет, но не говорит ни слова, хотя внутри у нее все кипит: мало им бед и страданий, теперь вот придется терпеть эту грязную тварь, воровку, пожирательницу мертвечины! Был бы жив отец, ни за что бы не позволил ничего подобного, уж скорее вышвырнул бы племянника из дома вместе с вредной птицей.
Женщина творит апокриф о покойном муже, скорбит по «лучшему из людей», прибавляет ему достоинств, переписывает историю. Все как положено: она горюет о человеке, которого сильно любила, вспоминает, какое почтение внушал ей глава семьи, как охотно она подчинялась авторитету этого доброго и очень достойного человека.
Солнце высушило скошенную траву, и крестьяне метали сено в большие скирды. К вечеру их тени превращаются в золотистые горки.
