– Каюсь перед Богом Всемогущим, блаженной Марией вечной Девственницей, блаженным Михаилом Архангелом, блаженным Иоанном Крестителем, перед святыми Апостолами Петром и Павлом, всеми Святыми и перед тобою, отче, ибо много грешила в помыслах, словах и делах. Моя вина, моя вина, моя величайшая вина. Поэтому я молю блаженную Марию вечную Девственницу, блаженного Михаила Архангела, блаженного Иоанна Крестителя, святых Апостолов Петра и Павла, всех Святых и тебя, отче, молиться за меня перед нашим Господом Богом, – произносит Элеонора.
В своем черном платье вдова и впрямь напоминает исповедника в сутане. Она смотрит на опущенное долу лицо дочери и приказывает:
– Слушаю тебя, начинай.
Элеонора остается на ферме одна, снимает распятие, висящее на спинке кровати, кладет крест в поганое ведро, задирает подол, приседает и пускает струю на лицо Христа. Закончив, макает два пальца в ведро, вытаскивает оскверненный символ веры, вешает его на гвоздь и кропит мочой постель вдовы.
Несколько следующих дней она проводит в ожидании справедливой кары – ее даже подташнивает от страха, – но ничего не происходит. Подсиненное белье сохнет на веревках, натянутых между деревьями. Крестьяне перевозят сено на фермы и разбрасывают его на гумне. Вороненок прыгает Марселю на палец, мелкими шажками-подскоками добирается до плеча и с удовольствием заглатывает угощение – шарики хлебного мякиша. В день первого причастия Элеонора торжественно клянется себе стать бесчувственной и забыть о Боге. «Отступничество» проделывает в девочке крошечную трещину, дырочку, ранку – она не болит, но и не заживает. Солнце слепит глаза гордых первопричастников, держащих на паперти почти парадный строй.
Ранним утром первого дня лета отец Антуан рывком очнулся от сна, в котором маленькие хористы в белых одеждах целовали и ласкали его, прижимаясь горячими нежными телами. Кюре открыл глаза и увидел на оштукатуренной стене лицо одного из них. Тот висел на кресте, в терновом венце на гладком бледном лбу и в набедренной повязке на чреслах. Распятый пристально смотрел на священника, и тот снова отключился – упал в бездну, в бесконечную, беспросветную ночь.
Тело отца Антуана везут на дрогах к последнему приюту – семейному склепу, где покоятся его отец и умершая родами мать. К ней, незнакомой, мысленно взывал кюре, когда содрогался от мыслей о Страшном суде и оглушающем молчании Всевышнего.
Гроб, покрытый стихарем, медленно удаляется под взглядами собравшихся на площади сельчан, сворачивает за крепостную стену и исчезает.
Язвительную шутку встречают взрывами хохота. Древние старухи-плакальщицы возмущенно поджимают губы и возвращаются на поля, стуча сабо.
Лето окончательно утвердилось в своих правах. Дождя не было много недель. Зерновые на полях желтеют, колосья шуршат, откликаясь на зов западного ветра. Земля трескается, воздух вибрирует и мерцает. Вдалеке, на дорогах и пустошах, возникают хрупкие трепещущие миражи. Куры клюют пыль в поисках хотя бы капли воды. Свинья валяется в испарившейся луже. На рассвете пугливые лесные зверушки появляются на опушке, выскакивают на поля, а потом весь день прячутся в норах или в кустах живой изгороди.
В липко-жарком хлеву вот-вот отелится одна из коров. Она лежит на соломе и тяжело вздыхает. Элеонора наблюдает за появлением круглого белого амниотического мешка[21], на секунду ей кажется, что корова сейчас снесет яйцо или огромную жемчужину, но тонкая стенка лопается, и на ноги и фартук вдовы льется полупрозрачная жидкость. Женщина мочит тряпки в горячей воде и прикладывает к бокам животного, щупает твердый живот, гладит по вспотевшему хребту. Она не умолкая говорит с коровой спокойным, тихим голосом. Элеонора держится в стороне, в углу: тон матери ее удивляет, кажется почти непристойным. Замерев, девочка смотрит на мать. Почему она ласкает не свою дочь, а не́тель[22]? Это нечестно! «И в утешениях я нуждаюсь сильнее!»
Вдова окунает руку в масло, сует ее во тьму утробы и «сдабривает» копытца и упрямую головку теленка, потом отсаживается подальше и ждет, отгоняя от лица мух. Она наблюдает за набухшим выменем коровы, движением ее головы при очередной схватке. Наконец появляется мордочка с мутными глазками, корова выталкивает детеныша на свет божий, одновременно освободив желудок от зеленой навозной жижи.
Фермерша встает, хватает теленка за лытки[23] и тянет что было сил, подстраиваясь под ритм схваток, и потеет так же обильно, как «роженица».
И вот уже малыш спокойно лежит на соломе, женщина кладет ему в рот три пальца, выковыривает слизь, вытирает руку о фартук, забрызганный кровью, околоплодными водами и испражнениями. Мухи жужжат и роятся вокруг теленка, а он дышит и созерцает замкнутый полутемный мир хлева, склонившееся к нему лицо женщины, голову матери. Корова уже поднялась на ноги и вылизывает липкую шкурку сына. Из красного разверстого влагалища вываливается послед. Вдова бросает его в ведро и уносит, прижимая к животу.
