Август подходит к концу, но школа в Пюи-Лароке не откроется в сентябре – учителя тоже обули подбитые гвоздями ботинки с обмотками. Всего в департаменте мобилизовали сто тридцать мужчин. Дети ходят с расцарапанными руками, их пальцы и губы стали ало-лиловыми от созревшей ежевики. Они беззаботно играют, и их звонкие крики оглашают округу. Подросший Уголек приземляется то на крышку колодца, то на край телеги, сидит на ветке, каркает, зовя Элеонору, – только на рассвете, но не приближается и исчезает совсем, завидев вдову. Девушка собирает в глиняный горшочек червей из навозной кучи и оставляет ворону угощение. Неподвижное пугало сторожит хлеба и початки кукурузы на хрупких коричневых стеблях. Собаки лаем отгоняют кабанов, которые прибегают из подлеска «разговеться» в крестьянских угодьях. Теплые вечера сменяются прохладными, но небо остается пунцовым, как будто его подогревает далекий адский огонь войны.
Мать и дочь ужинают кукурузной кашей или жареным гольем и хлебом с куриным бульоном, садятся у огня, и Элеонора продолжает вечное чтение Святого Писания. Чаще всего вдова выбирает Откровение Святого Иоанна Богослова.
Они выводят коров из хлева и впрягают их в ярмо. Вдова держит плуг за ручки и направляет деревянную соху. Элеонора тянет скотину вперед. Они движутся вдоль поля, объятые бледным туманом, под небом, которое так сильно выгнулось, что вот-вот коснется краями земли. Женщины видят всего на несколько метров перед собой. Природа затихла, только стучат по камням колеса плуга, шумно дышат коровы да глухо шуршит лемех. Лезвие срезает сухую, истощенную землю, сошник поднимает пласты, как трудолюбивый нос маленькой лодки подбрасывает вверх хлопья черной морской пены. Мать и дочь молчат. Их дыхание превращается в пар. Контуры неподвижного силуэта угадываются за завесой тумана, это лань, вот она принюхалась, а теперь улепетывает.
В первые дни удается вспахать всего несколько аров. Их поле расположено на склоне холма, что делает работу еще тяжелее. В дождь они следуют по распаханным бороздам, оскальзываясь в грязи, вымокшие до нитки.
Потом приходит черед бороны, она трясется и позвякивает, размалывая комья. Элеонора складывает в тачку вывернутые из земли камни и делает из них горки-пирамидки по краям поля. Женщины дышат землей, от которой идут запахи глины, супеси, влажного сланца, корешков, стоячей воды и дробленого камня. На дворе фермы лежит куча навоза, похожая на сказочного спящего мастодонта, то и дело пыхающего белыми дымками. Чудище переварило отходы жизнедеятельности людей и животных, трупики мелких зверюшек, отбросы. Элеонора с матерью берут лопаты и осторожно перекидывают в тачку черную, жирную, плодородную грязь, нашпигованную кольчатыми червями и копрофагами. Навозом удобряют проделанные сохой борозды, добавляют известь и рухляк, от которых щиплет в горле и носу, так что приходится то и дело высмаркивать на землю серую слизь. Стаи крикливых ворон дерутся за червей, пикируют вниз, как чайки на палубу рыбацкой шхуны. Карканье заглушает человеческие голоса, крылья с металлическим отливом громко хлопают. Элеонора в каждой птице узнает Уголька и воспринимает его «размноженное присутствие» как доказательство того, что Марсель жив.
