Толкать его в спину дверью, даже слегка, Антону не хотелось, так что он перелез на водительское место и выкарабкался на улицу. После тепла прогретого салона, промозглый осенний холод Севера ощущался особенно неприятно. Антон поежился, обхватил себя руками и обошел машину. Костя по-прежнему не двигался и, очевидно, спал, хотя было совершенно непонятно, как можно вырубиться на холодной земле, да еще и на пробирающем до костей ветру.
Антон присел на корточки, разглядывая спящего Костю. Выглядел тот прямо как на фотографии в Сашином смартфоне, то есть ужасно. Конечно, по сравнению со многими знакомыми Антона, он по-прежнему был Аполлоном-Адонисом, но, сравнивая его с ним же летним, Антон чуть не разрыдался. Он протянул руку и осторожно прикоснулся к резко заострившейся скуле, натянувшей сероватую кожу.
Костя проснулся мгновенно. Враз открыл глаза и каким-то неуловимым движением впечатал в себя Антона. Сжал, стиснул, выдавливая воздух из легких. С эмоциональной точки зрения, Антону было приятно, с физической — нет. Он на полном серьезе опасался за целостность своих ребер. У альф и так с силой перебор, а уж у особенных…
Антон открыл было рот, чтобы попросить Костю если не отпустить его, то хотя бы ослабить нажим, но тут рядом раздался взволнованный голос Сани:
— Костян…
Больше он ничего сказать не успел. Костя завибрировал, заворчал и неожиданно для Антона рыкнул так громко и устрашающе, что омега весь сжался. Потом Костя перехватил его одной рукой, легко, будто Антон и не весил ничего, и рванул к стоящим неподалеку домикам.
Распахнув дверь одного из них, он влетел в нагретое нутро и скорчился в одном из углов, продолжая прижимать к себе Антона. Костя судорожно дышал короткими отрывистыми вдохами, кажется, даже без выдохов, водил носом по волосам омеги и производил впечатление полного неадеквата. У него ощутимо дрожали руки, и Антону хотелось завыть от жалости и абсурдности ситуации, в которую они загнали себя по собственной глупости.
— Кость, — снова услышал Антон голос Саши. И снова Костя не дал ему продолжить.
— Пожалуйста, — прохрипел он, — не надо. Не хочу… Пусть это остается так, как есть. Если я все-таки чокнулся — это ведь не позор для семьи. Это ведь закономерный итог, да Сань? Пусть эгоизм, но мне так хорошо сейчас. Не хочу обратно, где его нет, — зашептал он в волосы Антону. — Пожалуйста…
Это отчаяние, неверие в реальность происходящего, тотальная измученность такого сильного, такого уверенного в себе, такого, черт возьми, любимого альфы добила, наконец, Антона. Он просто разрыдался, всем телом прижимаясь к Косте, сотрясаясь в рыданиях и не находя сил, чтобы расцепить руки и вытереть слезы.
— Дурак, какой же дурак, — шептал Антон, поглаживая Костю по затылку. — Почему ты такой дурак?! — заорал он ему в лицо.
И в этот момент до Кости, кажется, начало доходить. По крайней мере, взгляд его потерял насыщенную желтизну и медленно стал возвращаться к человеческому темно-карему. Отчаянное выражение сменилось на недоверчивое, а затем на ошеломленное. Он медленно поднялся на ноги, вытягивая за собой и Антона.
— Это не сон? Я не чокнулся?
Антон замотал головой.
— Ты на самом деле приехал?
Уверенно кивнул в ответ.
Костя переменился в лице, скривился, будто от боли, прижал Антона к стене и простонал:
— Зачем? Что они тебе наговорили? Господи, — взвыл он, запрокидывая голову, — как теперь-то быть? За что мне это?! Езжай домой, — а это уже Антону. — Только быстрее, пока… мотор не остыл.
Эта непроходимая тупость, бестолковое самопожертвование и желание решать все за него испепелили жалость. Антону очень захотелось поквитаться и за отъезд, и за месяцы бессмысленных терзаний дома. Он вскинул голову, задрал подбородок и, скосив глаза сначала на одну удерживающую его руку, а затем на другую, ровно произнес:
— Только когда ты меня отпустишь.
Костя, по всей видимости, иронии не уловил. Он вначале изумленно распахнул глаза, заметив, что держит Антона, а затем закусил нижнюю губу и начал разжимать руки. Антон какое-то время не мог оторвать взгляда от того, как медленно, палец за пальцем, разжимается хватка. А потом перевел взгляд на Костино лицо и взвыл: по подбородку альфы из прокушенной губы текла кровь. Вот только остекленевший от боли взгляд был вызван не этим.
— Стой! Тише-тише, остановись! Не надо меня отпускать, потому что я уезжать не собираюсь.
— Собираешься. Не надо мне жертв.
— Каких жертв?! — заорал Антон. — С чего ты взял, что я чем-то жертвую?!
— Это все, — выдавил из себя Костя, — не для тебя.
— А что для меня? — тихо проговорил Антон. — Что, в твоем понимании, для меня?
— Хорошая жизнь в столице. С нормальным, правильным альфой. Который, по крайней мере, не будет вцепляться в тебя до синяков. И сможет отпустить, если ты захочешь уйти.
— Антипов, — простонал Антон, — ну вот почему ты такой упрямый? С чего ты взял, что идеальный альфа для меня именно такой? Как насчет того, что я бы не хотел, чтобы меня отпускали? — Костя продолжал смотреть больным взглядом, и он продолжил: — Слушай, а спроси меня, что я делал после отъезда?
