Снегирь покончил с собой в канун Рождества. Еще торчала в цинковом ведре с мокрым песком посреди комнаты плешивая елка с цветной бумажной мишурой, стеклянными сосульками, картонными снежинками, шарами серебристыми. Еще смешили советский народ с экрана японского телика развеселые при любом режиме одесские хохмачи. Еще и водки ледяной полна морозилка. И девушка Женя с фармацевтического факультета после ночи любви пребывает в неге, в объятиях сна. А Снегирь уже мертв безвозвратно.
Три часа назад, когда ненасытная Женя наконец уснула, он выскользнул из постели и голым ушел на кухню. Не зажигая света, отрешенно смотрел в окно на такие же темные стекла соседних домов, замечая, что жизнь теплится лишь в немногих. Жег сигареты с ментолом, которые оставила на кухне студентка. Откупорил осторожно, неслышно запотевшую бутыль «Советского шампанского». И выпил ее несколькими долгими глотками прямо из горлышка тяжелого зеленого стекла. Отыскал возле картонной иконки Спасителя изготовленный, да позабытый в любовных утехах косяк чарса. Подпалил и затянулся глубоко. Не вынимая его изо рта, проследовал в ванную. Пробкой пластиковой на толстой леске заткнул слив и открыл горячую воду. В зеркало, обклеенное потешными переводными картинками с ежиками, мухоморами и тремя блондинками из ГДР, на него глядел изможденный человек, в котором за облезлой амальгамой, за голубым дымом дурмана Снегиря можно было узнать с трудом. Разве что во взгляде едва мерцал, едва сквозил чрез тяжкую, тугую пелену морока ребенок, каким был он когда-то. На коже его предплечья, схожей по цвету с бумагой газетной, виднелась аббревиатура ОКСВА и годы службы. Всего-то два года. Поверху – Allah, имя мусульманского бога. Вот и все, что было в короткой жизни Мишки Снегирева. Глядя на свою небритую физиономию, коротко усмехнулся и полез в ванну. Здесь распластался блаженно, ощущая, как горячая вода разгоняет кровь, парит лоб, полнит суставы и кости истомой блаженной. Станок, которым Женя брила подмышки и ноги, лежал на самом краю ванны. С обрезками рыжих волос, засохшей пены. Раскрутить станок, вынуть из него лезвие несложно. Да и полоснуть по венам обеих рук совсем не больно, оказывается. Лазоревый дым тлеющего чарса. Пурпур истекающей в воду крови. И теплая, будто материнское лоно, утроба смерти, что увлекала Снегиря все глубже и дальше в непроглядную свою тьму.
Хоронила его окоченевшая от горя родня, трое школьных приятелей да несколько однополчан с боевыми наградами на парадных мундирах. Хоронили суетно, словно хотели поскорее избавиться от самоубийцы, на дальнем кладбище подмосковном, на его окраине, в стылой глинистой яме. Жизнь человеческая, если вдуматься, завершается как-то несправедливо, скоротечно. Как-то неподобающе буднично. Даже банально. Целовали восковой лоб. Касались хладных рук, сложенных на груди скульптурно. И вот уже – звук молотка, забивающего гвоздь в крышку гроба, но кажется, в самое сердце. Глухой барабанный бой комьев земли. С каждым мгновением все глуше, все тише. Все безнадежней. Каких-нибудь семи минут достаточно трем полуграмотным, частенько подвыпившим кладбищенским могильщикам, чтобы закопать под землю даже самого замечательного, самого выдающегося человека. Поэта. Ученого. Полководца. Как и безродного забулдыгу. Или офицера-самоубийцу. Перед могильщиками все мы равны.
