Посреди крохотного внутреннего садика, виридария, в котором нашлось земли только для миндального дерева, высаженного в честь рождения Киприана, старой магнолии в крупных, кипенно-белых с розовыми подпалинами соцветиях и такого же старого лавра, возвышался мраморный фонтанчик, изображавший сражение купидона с карпом, обок – мраморная же скамейка, на которой любила сиживать в пору своего здравия мама. Фонтан молчал. В вазе его широкой и прохладной, подернутой по краям зеленой хлореллой, плавал одинокий лавровый листок. Киприан пришел сюда, чтобы умыться, но невзначай увидел собственное лицо в отражении водной глади и будто оторопел. Глубокая морщина зигзагом молнии перечертила высокий лоб. Веки отяжелели. Исполнился грусти взгляд. А волосы седыми прядками пробились. Хотел было смыть наваждение. Плеснул горстями несколько раз поспешно в лицо, но после того, как дрожь воды унялась, он видел отражение того же самого Киприана преображенного.
До самого заката просидел он на скамейке в раздумьях о том, что произошло и продолжает происходить с ним сегодня, но осознать Божественное провидение никак не мог. И лишь когда последний луч солнца пробрался в виридарий, тронул его теплым прикосновением, в сердце Киприана словно светильник озарился. Бросился в кубикулу[91] стремглав. Переоделся в отцовский старый хитон из грубой шерсти. Взял посох пастуший, что оставил, видать, возле ворот кто-то из нападавших, и решительно отправился прочь из города сквозь златые его врата.
В Дафну добрался к полуночи. Священная роща в столь поздний час дика, полна призраков и видений. Бледные статуи божеств, подобно покойникам в саванах, выглядывают из тьмы. Глаза их пусты. Руки холодны. Но кажется, движутся неслышно, опасливо. Гулок театр. Тогаты и трагедии, сценические убийства, притворная любовь полнят амфитеатр шорохами и шагами. И гомерическим хохотом, от которого стынут жилы. Сонные нимфы в прозрачных тогах, не скрывающих, но лишь подчеркивающих отроческую их наготу, возлежат возле пруда, раскинувшись бесстыдно. Птицы ночные, неясыти и филины, слетают с сосен и эвкалиптов и парят над землею низко в поисках заплутавших дриад. Дремлет чутко олений гарем. Одинокие светлячки перелетают с ветки на ветку, путаются в траве. А вот и чей-то взгляд, на свечение светлячка похожий, пристально смотрит из тьмы. Следит неотступно. Жадно…
Прежде он бродил по роще этой без опаски и страха. Засыпал в объятиях нимф. Пробуждался от поцелуя Авроры. Кормил цветочной пыльцой пчел. Разговаривал с птицами. Слушал сплетни зверей. Теперь он их не слышал. Или дар этот магический утерял. В нимфах видел ныне источник искушения. Сторонился докучных дриад. И страх, липкий до хладного пота страх шагал за ним по пятам.
Храм Аполлона, гуще прежнего увитый плющом и ползучими сорняками, сходен стал с лесным гротом. Жертвенник, чей священный огонь уже несколько месяцев не возжигала рука понтифика, а уж тем более мирянина, обвивает тонкий побег дикого винограда. Статуя божества в адитоне подернута паучьими тенетами, загажена пометом стрижей, пылью подернута, но все так же величественна, надменна. В трепетном свете факела, который возжег Киприан перед тем, как вступить в храм, лицо Аполлона, весь облик его, казалось, сразу оттаял, ожил. И взирал на пришельца то ли с упреком, то ли с радостью. Прежде он упал бы пред божеством ниц. Возжег не только факел, но прежде всего сам жертвенник. Молился без устали. Приносил жертвы. Лил вино на обгоревшую плоть. И молился вновь.
Теперь он смотрел в лицо Аполлона с вызовом. С неприкрытой усмешкой. С сарказмом, горьким, как желчь. Взглядом, полным утраченных иллюзий.
– Очнись, идол! – выкрикнул Киприан, глядя на меняющееся лицо божества. – Где жало твое? Где твоя сила?! Ныне смеюсь над тобой. Презираю тебя. Проклинаю тебя, порождение тьмы!
