На самом деле Павел не собирался никуда в этот вечер, когда, выйдя с гауптвахты, направлялся в штаб полка забрать именное оружие. Но рядом со штабом он попал в объятия приятелей, предложивших хорошенько "высушить хрусталь" по поводу окончания его ареста. Не найдя достойного повода для отказа, Шеховской согласился, прекрасно понимая, что в этот вечер от него, как в былые времена, ожидают кутежа, чтобы рекой лилось шампанское, и на стол подавались самые изысканные деликатесы.
Раньше его бы обрадовала офицерская вечеринка, но сегодня он торопился домой. Из писем Жюли он уже знал, что его отец поспособствовал переезду Юленьки в принадлежащие ему апартаменты. Это вмешательство никак не входило в планы Павла, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что в сложившейся ситуации, когда у него нет ни денег, ни жилья, ему только на руку такое решение. Поль знал об этой квартире, как знал и то, для кого отец купил ее; более того, он даже был там несколько раз. Когда ему было шестнадцать, отец сам привез его сюда и оставил наедине с той, кто стала для него первой женщиной. Все, что Шеховской запомнил о ней — это имя Лидия, да то, что у нее были волшебные нежные руки, грустные голубые глаза и очаровательная улыбка. После нескольких свиданий Лидия исчезла, но Поль даже не задумался, зачем и куда. Так было надо, — сказал ему отец, и он удовольствовался этим. И вот по какой-то странной прихоти судьбы эти апартаменты ныне стали его домом.
Очевидно, Шеховской-старший рассчитывал, что, устроив его дела таким образом, вернет блудного сына домой, и назавтра его уж точно будут ждать в фамильном особняке: Рождество в семье Шеховских было принято встречать в узком семейном кругу.
Обо всем этом передумал Павел Николаевич, направляясь в ресторацию Леграна. И еще перед ним стояло расстроенное лицо Жюли, но он тут же мысленно оправдывал себя тем, что никак не может привести жену на холостяцкую пирушку, а офицерское братство — дело святое. Отпустив извозчика, Поль вошел в гостеприимно распахнутые перед ним двери ресторации и, окинув взглядом собравшихся гвардейцев, поднял руку в приветственном жесте. Выражение озабоченности и грусти тотчас исчезло с его лица, уголки губ сами приподнялись в улыбке. Вечер потек именно так, как он и ожидал: рекой лилось шампанское, и чем больше было выпито, тем громче звучали голоса и развязнее становились тосты. Поль много пил в тот вечер, но настроение не улучшалось, — наоборот, казалось, что с каждым выпитым бокалом Шеховской все больше мрачнел.
Неприятной неожиданностью для него стало появление на ужине в ресторации старого знакомца штабс-капитана Ярынского. Григорий Алексеевич, шесть лет назад разжалованный в рядовые и отправленный на Кавказ за памятную дуэль с поручиком Кудашевым, за немалые боевые заслуги был вновь зачислен в Преображенский полк в прежнем чине. Но Поль ни словом, ни жестом не выдал своего недовольства. Чувствуя легкое головокружение от духоты и выпитого шампанского, Шеховской накинул на плечи шинель и вышел на улицу. Глубоко вдохнув морозный декабрьский воздух и подняв лицо к темному ночному небу, он долго вглядывался в тускло мерцающие звезды. Вспомнились душные кавказские ночи, когда звезды были столь яркими и большими на темном бархате ночного небосклона, что, казалось, протяни руку — и дотронешься до них.
Из раздумий его вывел весьма чувствительный хлопок по плечу. Обернувшись, Шеховской удивлённо воззрился на ухмыляющегося Ярынского.
— Да, уж, Павел Николаевич, что ни говори, а все же Вы любимец фортуны, — усмехнулся Григорий. — Хотя что с нее возьмешь, — она ведь тоже женщина, а Вы всегда легко кружили прелестные женские головки.
— Не совсем понимаю, о чем Вы, Григорий Алексеевич, — прищурился Поль.
— Ну, не скромничайте, хоть я и без году неделя в столице, а уже наслышан о Ваших делах, — рассмеялся Ярынский. — Вас арестовывают по обвинению в убийстве одной любовницы, а другая тотчас спешит предоставить Вам алиби. Что и говорить, Вы большой шалун!
— Вряд ли убийство молодой красивой женщины можно назвать шалостью, — отрезал Шеховской. — Более того, я приложу все силы, чтобы найти настоящего убийцу.
— Благородное дело, — вздернул бровь Ярынский, — но не кажется ли Вам, что лучше оставить это тем, кто должен тем по долгу службы государевой заниматься?
Павел фыркнул в ответ, вспомнив, как, вцепившись в него, как в единственного подозреваемого, его увещевали признаться в якобы содеянном, и никто даже не пытался проверить рассказанную им версию. Оба замолчали, но ненадолго. Ярынский вновь нарушил тишину:
— А скажите, Павел Николаевич, неужто девица и впрямь так хороша, что стоило из-за нее отсидеть на гауптвахте двадцать пять суток?
Шеховской глянул прямо в темные глаза Ярынского.
— А Вы с какой целью интересуетесь, Григорий Алексеевич? — недобро усмехнулся он уголком губ.
— Известно с какой. Может, шепнете адресок, когда сия прелестница Вам наскучит? — улыбнулся в ответ Григорий.
