Посередине в квадрате окошка светилась полная луна, в нимбе, точно святая, чуть поодаль — две-три звезды: слишком мало, чтобы сказать, какое это созвездие. Некоторое время он смотрел на звезды. Наверное, Кассиопея. Но без картины целиком звезды безымянны. Он чихнул, содрогнувшись всем телом. Боль в животе. Все зависит от того, сколько тебе видно.
Свистнул шквал, сотряс шпангоуты, стукнул дверью. И улегся так же внезапно, как налетел. Передумал. Судя по звукам, подумал он, опять надвигается шторм. Малви надеялся, что ошибается Еще сдам шторм он не выдержит.
Откуда-то сзади, из махины корабля донеслась приглушенная жалоба волынок и скрипок Названий у этой мелодии, литримского рила[91], было не сколько, но он не помнил ни одного, хотя слышал ее сотню раз. Он попытался встать или хотя бы сесть на корточки, но вниз по его ноге бежал рубец мучительной боли.
Привкус во рту мерзил. Медный, терпкий, с примесью крови. Зубы ему повыбили в той драке в трюме, и теперь во сне они царапали ему язык. Он побоялся вновь заснуть: так сильно болело. Кошмары его уже не мучили, только телесная боль. С тех пор как умер Николас, Малви не знал ни кошмаров, ни дурных снов. Лишь осколки зубов бритвой резали язык и десны.
Он дополз до угла тесной и темной камеры, глотнул сальной воды из кувшина на цепи. Сквозь люк просунули миску водянистого пюре. Холодное, как камень, но он едал и не такое. Слипшаяся картошка с рубленой свиной требухой и галеты: моряки называют это месиво «лабскаусом с боксти». Он быстро все съел и вылизал миску дочиста. В трюме о таком блюде можно только мечтать.
Некоторое время он рассматривал надписи, выцарапанные на протекающих стенах. Английские слова, ирландские слова, имена, ругательства. Его удивили пиктограммы, выгравированные, как эмблемы. Львы и обезьяны. Кажется, жираф. Схема, похожая на карту леса. Буквы какого-то языка, названия которого он не знал.
Наручники и кольца вделаны в переборку. Вместо гальюна — чугунная решетка в полу; в тридцати футах внизу, за шахтой свинцовой трубы, гулкая чернота волнующегося моря. За ним тоже можно наблюдать — правда, недолго. Подъем, падение. Точно кипит котел. Такие развлечения сбивают с толку. Вчера ночью он подумывал, не сбежать ли через эту дыру, гадал, как открутить винты с решетки. Задержав дыхание, погрузиться в воду, ободрать спину о жесткий киль. Но даже размышляя об этом, он понимал, что всего лишь коротает время. Он уже не тот, что раньше. Кончились его силы.
Из дубового коридора послышалось пение охранника, уроженца Нортумберленда.
Странное у него прозвище, у этого маленького чистенького нортумберлендца, который не поет, а щебечет, как птица. Он несколько раз говорил его любопытному узнику. Скримшоу: так моряки называют амулеты из слоновой кости или обломков кораблей. Если узнику приспевала охота поговорить, Скримшоу вступал с ним в разговоры. Но, что важнее, сам с разговорами не приставал.
Малви подошел к двери, крикнул Скримшоу. Тот показался в окошке, и Малви пожаловался, что у него пересохло в горле. Охранник, ссутулясь, поплелся прочь, не ответив ни слова, и через минуту вернулся с кружкой сидра. Узник осушил ее одним глотком, но сидр не утолил его жажды Он сном pyxнул на койку.
Обломки кораблей. Кость, ветки, выброшенные на берег. Стало темнее: ветер то налетал, то стихал, как перестрелка во время сражения, когда кончают ся боеприпасы. Малви кутался в одеяло, спасаясь от гнетущего холода, и изо всех сил старался отогнать мысли. В такие вечера, как этот, одеяло дарит отраду.
Мысль о том, что никто его не убьет и ему тоже не придется никого убивать, согревала пуще одеяла. Корабль будет раскачиваться, волны будут биться о борт, а он не вонзит кинжала в задыхающуюся жертву. Не услышит ни хруста раздробленных ребер, ни треска хрящей. И тело не обмякнет, когда он вытащит из него клинок.
Двенадцать рассветов назад он проделал бы это с легкостью. Когда Малви пробрался в каюту, мишень его спала. Глаза его постепенно привыкли к холодному душному мраку, и он разглядел, что добыча лежит на спине. Еле слышное негромкое бормотание беспокойного пьяного сна. Стон человека, блуждающего в собственных глубинах. Малви, точно влюбленный, подкрался к его кровати, так близко, что почуял пахнущий виски пот жертвы. Скоро взойдет утренняя звезда, но спящий ее не увидит. Все смолкло. Даже море затихло. Убийце померещилось, будто зрачки его расширяются слишком громко, и этот шум неминуемо его выдаст.
