Когда пришел Мерридит, доктор явно рассказывал очередную нескончаемую историю. И сейчас продолжил рассказ, то и дело принимался хихикать, не в силах сдержаться, слабо покрякивал, довольный собою, да оглядывал покорно улыбающуюся компанию. Что-то о свинье, которая умела говорить. Или танцевать? Или, стоя на задних лапах, петь что-то из Тома Мура. В общем, как и все истории доктора, эта была об ирландских крестьянах.
— А теперь скажите мне, — доктор фыркал от удовольствия и даже прослезился от избытка веселья, — где еще могло произойти такое, как не в старой доброй Ирландии?
Последние три слова он произнес так, словно заключил в кавычки.
— Удивительный народ, — согласился обильно потеющий почтовый агент. — Замечательная логика в своем роде.
Махараджа скучливо молчал, мрачный в тугом своем наряде. Затем что-то уныло пробормотал и щелкнул пальцами, подзывая своего слугу, который, точно ангел-хранитель, дожидался в нескольких шагах позади него. Слуга подал ему серебряный футлярчик, махараджа благоговейно его открыл. Достал очки. Уставился на них с изумлением, будто не ожидал их увидеть. Потом протер салфеткой и водрузил на нос.
— Лорд Кингскорт, вы намерены провести какое-то время в Нью-Йорке?
Мерридит не сразу понял, к кому адресуется капитан.
— Именно так, — откликнулся он. — Я намерен заняться коммерцией, Локвуд.
Разумеется, Диксон устремил на него многозначительный взгляд.
— С каких это пор дворяне унижаются до того, чтобы зарабатывать на хлеб?
— В Ирландии голод, Диксон. Вы ведь наверняка и сами это заметили?
Капитан тревожно засмеялся.
— Я уверен, лорд Кингскорт, наш американский друг не имел в виду ничего дурного. Он лишь подумал…
— Догадываюсь я, о чем он подумал. Разве граф может опуститься до торговли? Моя драгоценная супруга время от времени высказывает ту же мысль. — Он посмотрел на сидящую напротив жену. — Не так ли, Лора?
Леди Кингскорт промолчала. Ее муж вернулся к трапезе. Мерридиту хотелось доесть суп, пока тот не загустел.
— Да. Видите ли, Диксон, я оказался в затруднительном положении. Вот уже четыре года никто из тех, кто живет на моей земле, не платит мне денег. После смерти отца мне осталась половина болот в Южной Коннемаре, куча камней и дурного торфа, кипа просроченных счетов и неуплаченные жалованья. Не говоря уж о налогах, которые нужно внести в казну. — Он отломил кусок хлеба, пригубил вино. — Смерть нынче обходится дорого. — Он мрачно улыбнулся капитану. — В отличие от этого кларета. Что за гадость.
Локвуд обвел смущенным взглядом стол. Он не привык общаться с аристократами.
Какая-то девушка принялась перебирать струны богато украшенной арфы, которая стояла посередине зала, подле столика с десертами и тающей ледяной статуей Нептуна Победоносного. Арфа дребезжала, немного фальшивила (впрочем, на слух Мерридита, так звучали все арфы), но играла девушка с трогательной серьезностью. Ему вдруг захотелось, чтобы в зале не осталось никого, кроме него и арфистки. Как приятно было бы сидеть здесь с бокалом вина, пить и слушать фальшивую мелодию. Пить, чтобы не чувствовать ничего.
Коннорс? Маллиган? Ленихен? Моран?
Днем за чугунной решеткой, отделявшей трюмных пассажиров от чистой публики, он увидел человека, которого не раз встречал на улицах Клифдена. Тот был в цепях, то ли пьяный, то ли полоумный, но Мерридит все равно узнал его: ошибки быть не могло. Этот человек жил у Томми Мартина из деревни Баллинахинч. Методистский священник из Лайм-Риджис сказал, что бедолагу посадили под замок за пьянство и драки. Мерридит удивился, услышав об этом. На его памяти за тем человеком ничего подобного не водилось.
Корриган? Джойс? Махони? Блэк?
Они с отцом приезжали в Клифден утром по понедельникам, торговали капустой и репой; отец его был мелкий фермер, сварливый плутишка, типичный житель Голуэя, крепкий, проворный, язвительный. Как же его звали, черт побери? Филдс? Шилдс? Вдовец. Жены не стало в тридцать шестом. Он с трудом зарабатывал на пропитание себе и семерым детям, возделывая кусок глинистой почвы на склоне Бенколлагдаффа. Смешно сказать, Мерридит им часто завидовал.
