— Вы поранились, — сказал лорд Кингскорт. — Возьмите. — Он протянул стюарду чистый льняной платок. Негр испуганно поднял на него глаза. Пошевелил губами, но не вымолвил ни слова. Подскочивший к нему старший стюард рявкнул на подчиненного на непонятном лорду Мерридиту языке. Может быть, немецком? Или португальском? Старший стюард шипел и ругался, брызжа слюной, негр ежился на ковре, точно побитый ребенок, униформа его была в крови и шампанском — нелепая пародия на белоснежную куртку старшего.
— Дэвид! — позвала Мерридита жена. Он обернулся к ней. Она привстала с банкетки за капитанским столом и оживленно поманила мужа ножом для хлеба, карикатурно насупив брови и поджав губы от нетерпения. Окружающие ее хохотали как сумасшедшие — все, кроме махараджи, не смеявшегося никогда. Мерридит повернулся к стюарду: разъяренный начальник гнал его прочь из салона, по-прежнему рявкая что-то на гортанном своем языке, провинившийся же прижимал к груди руку, точно раненую птицу.
Лорд Кингскорт чувствовал нёбом соленую горечь. Голова болела, глаза застилала пелена. Вот уже несколько недель он страдал от неизвестной мочевой инфекции, и после того как он в Кингстауне взошел на судно, состояние его существенно ухудшилось. Сегодня утром ему было больно мочиться: он даже вскрикнул от нестерпимой рези. Он жалел, что перед отъездом не побывал у врача. Теперь ничего не поделаешь: придется ждать до Нью-Йорка. Не доверяться же этому пьяному идиоту Мангану. Быть может, ждать еще месяц. Надеяться и молиться.
Доктор Манган, днем унылый старый брюзга, разрумянился от выпитого, и сальные волосы его блестели, точно ремень для правки бритв. Сестра его, похожая на карикатурного кардинала, методично обрывала лепестки с бледно-желтой розы На миг лорду Кингскорту показалось, что она намерена их съесть, но она бросала их один за другим в стакан с ведой. За нею с угрюмой улыбкой недоучки наблюдал Грантли Диксон, журналист из Луизианы, в смокинге, который явно позаимствовал у человека крупнее и выше ростом: плечи его казались квадратными. Мерридит его терпеть не мог: он невзлюбил Диксона с тех самых пор, как вынужденно выслушал его разглагольствования о социализме на очередном богомерзком литературном вечере, какие Лора устраивает в Лондоне. Прозаиков и поэтов вынести еще можно, но начинающие прозаики и поэты поистине нестерпимы. Грантли Диксон с его воинственными лозунгами и заимствованными мнениями был клоун, избыточно-прилежный попугай и, как все радикальные пустомели, сноб в душе. Он бахвалился романом, над которым работал: дилетантов Мерридит распознавал с первого взгляда и сейчас как раз смотрел на одного из них. Узнав, что Грантли Диксон будет на одном с ним судне, он едва не отложил поездку. Но Лора сказала, что это просто смешно. Она еще ни разу не упустила случая сказать ему: это просто смешно.
Ох и компания подобралась ему за ужином — ну да придется терпеть. Мерридит вспомнил любимую отцову присказку: «Нельзя требовать слишком многого от белого человека».
— Что с вами, дорогой? — спросила Лора. Ей нравилась роль обеспокоенной жены, особенно если случались зрители, способные оценить ее беспокойство. Мерридит не возражал. Ведь ей это приятно. Порой ему это тоже бывало приятно.
— Вам больно? Вас что-то тревожит?
— Вовсе нет. — Он сел за стол. — Я всего лишь проголодался.
— Аминь, — сказал доктор Манган.
— Прошу прощения за опоздание, — произнес лорд Кингскорт. — Два моих знакомых малыша упросили меня рассказать им на ночь сказку.
Почтовый агент, сам отец, отчего-то недобро усмехнулся. Жена Мерридита закатила глаза, точно кукла.
— Нашей служанке Мэри опять нездоровится, — пояснила она.
Мэри Дуэйн была их няня, уроженка Карны, графство Голуэй. Дэвид Мерридит знал ее всю жизнь.
— Не знаю, что нашло на эту девицу, — продолжала леди Кингскорт. — С самой посадки почти не выходит из каюты. Хотя всегда была здоровая, как коннемарский пони. И такая же вредная. — Леди Кингскорт подняла вилку и пристально уставилась на нее, зачем-то потрогала пальцами кончики зубцов.
— Наверное, скучает до дому, — предположил лорд Кингскорт.
Жена его коротко рассмеялась.
— Едва ли.
— Я видел, как матросы строили ей глазки, — весело проговорил доктор. — Она недурна, жаль, что все время в черном.
— Она недавно потеряла мужа, — пояснил Мерридит. — И вряд ли обратит внимание на матросов.
— Боже мой, Боже мой. Такое горе, совсем молодая.
— Да.
Налили вино. Взяли хлеб. Стюард внес супницу и принялся разливать вишисуаз[12].
Лорду Кингскорту было трудно сосредоточиться. В его чреслах медленно ворочался червь боли, слепая личинка всепроникающего яда. Рубашка липла к плечам и животу. Стоялый воздух отдавал пеплом, точно из обеденного зала откачали кислород и заменили свинцовой пылью. Сквозь приторный запах мяса и отцветающих лилий пробивался мерзкий душок. Что же это за вонь такая, прости Господи?
