Призрак в трюме спал, не слыша их пения.
А потом вновь опускался сумрак. Призрак восставал со своего кишащего блохами зловонного ложа и, точно одержимый, поглощал паек. Подле него оставляли в ведре еду, и, хотя кража съестного на «Звезде» была обычным делом, у Призрака ни разу ничего не украли.
Съеденное он запивал водой. Раз в двое суток брился. А потом облачался в ветхую шинель, точно в воинские доспехи, и уходил в ночь.
Пассажирские помещения в трюме располагались ровно под верхней палубой, полусгнившие доски их потолка были хрупкие, как галеты, спасавшие обитателей трюма от голодной смерти. И порой в трюме с наступлением темноты слышался стук его деревянных башмаков. От топота с потолка сыпались пыльные щепки, дети фыркали в кашу или не без удовольствия пугались. Некоторые матери, заметив их страх, не упускали случая пригрозить: «Если сию же минуту не исправишься и не сделаешь, что тебе говорят, отдам тебя уродливому господину, и он тебя съест».
Призрак не был уродлив, однако лицо его обычным не назовешь. Бледное, как молоко, несколько вытянутое: каталось, его черты заимствованы у разных мужчин. Изогнутый нос был длинноват. Уши немного топырились, точно у Арлекина. Волосы походили на безобразный черный одуванчик-переросток, словно принадлежали вурдалаку из пантомимы. Тусклые голубые глаза были сверхъестественно ясными, так что лицо его, несмотря на свою белизну, по сравнению с ними казалось смуглым. От него исходил запах влажного пепла, смешанный с душком человека, который давно в пути. Однако же Призрак содержал себя опрятнее многих: спутники его не раз видели, как он употреблял половину положенной ему воды, чтобы вымыть до смешного спутанные волосы, да еще так тщательно, будто дебютантка перед балом.
Скука — вот бог, что царствует в трюме, и беспокойство с унынием — верные его слуги. Эксцентричное поведение Призрака вскоре вызвало толки. Любое сборище людское, любую семью, любую компанию, любое племя, любой народ сплачивают не общие взгляды, а общие страхи, которые подчас оказываются куда важнее. Быть может, отвращение к чужакам скрывает тревогу, трепет перед тем, что случится, если разрушится связь, которая держит их вместе. Призрак годился трюму на роль чужака, уродца среди перепуганных нормальных людей. Его присутствие поддерживало химеру общности. И то, что он был так странен, лишь увеличивало его важность.
Слухи липли к нему, как ракушки к корпусу корабля. Одни утверждали, что в Ирландии он промышлял ростовщичеством («процентщик», как они говорили, презренная личность). Другие прозревали в нем бывшего хозяина работного дома, или подручного землевладельца, или солдата-дезертира. Свечник из Дублина уверял, что Призрак — актер, и клялся, что своими глазами видел, как тот играл своего тезку в «Гамлете», в Королевском театре на Брансуик-стрит. Две девицы из графства Фермана, которые никогда не смеялись, были уверены, что он отбывал срок в исправительном доме: слишком уж бесстрастно его лицо, слишком мозолисты его маленькие ладони. За нескрываемую боязнь дневного света и любовь к темноте одаренные богатым воображением прозвали его
Подвыпив, что бывало нечасто, он, по обыкновению своих сородичей, забавно рассуждал о предметах отнюдь не забавных и отвечал собеседнику вопросом на вопрос. Но чаще всего не разговаривал вовсе. Он старательно избегал бесед с глазу на глаз, а в компании (чего порою было не избежать, учитывая суровые условия в трюме), потупившись, разглядывал половицы, точно погрузившись в молитву или безысходное воспоминание.
