Эта ложь предрешила его побег. Тень его уже отделилась от тела и перемахнула через стену, которую он так долго изучал. Того, кто осмелился обмануть надзирателя, на два месяца сажали в подвал, в камеру немногим просторнее гроба. Или Малви перелезет через стену, или труп его срежут с копья. Но завтра он не проснется в Ньюгейте.
— Смазать, говоришь?
— Сэр, да, сэр. Цепь нуждается в смазке, сэр. Иначе не будет работать, сэр.
— Мне он ничего не говорил про смазку.
— Сэр, если вам так угодно, я не стану этого делать. Но лучше уточните у начальника тюрьмы, сэр. Я не хочу неприятностей, сэр. Он был настроен весьма категорично, сэр.
— Категорично?
— Сэр, да, сэр.
— Что это значит?
— Сэр, это значит «решительно», сэр. Он хотел, чтобы приказ был исполнен, сэр.
— Умный, да?
— Сэр, не знаю, сэр. Как скажете, сэр.
— Умный для жалкого выблядка больной ирландской шлюхи. Кто ты такой?
— Сэр, жалкий выблядок, сэр.
— Кто была твоя мать?
— Сэр, больная ирландская шлюха, сэр.
— Хватит бездельничать, прыщ паршивый, раз он был решительно настроен, так его разэтак. То-то ты ему задницу лижешь.
Молох отошел, уставился в небо. Малви быстро разулся. Дрозд вспорхнул на карниз. В церкви запели новый гимн.
Малви подобрал камень, бесшумно подошел к надзирателю и с силой ударил его по затылку. Шотландец осел, точно порванный мешок с дерьмом, Малви принялся молотить его камнем по лицу, пока у жертвы не ввалились скулы и левый глаз не лопнул, как расколовшееся яйцо. Надзиратель попытался было позвать на помощь, но Малви наступил ему на шею и пошевелил ступней, словно давил змею. В горле у шотландца забулькало; он взмолился о пощаде. Малви так и подмывало отказать ему в этой просьбе, пусть помучается перед смертью, но он сказал себе, что подобная бессмысленная жестокость ниже его достоинства. Он присел на корточки, прошептал на ухо своему умирающему насильнику покаянную молитву и с силой врезал камнем по тому, что еще оставалось от его лица.
Окунув палец в кровь жертвы, он нацарапал на пыльной каменной плите строки из Мильтона.
Затем он расстегнул и снял с надзирателя ремень, закрепил петлей на конце приводной цепи. Размахнувшись что было сил, подбросил цепь. Та тяжело полетела вверх, брякнула о стену. Рухнула с тошнотворным лязгом. Со второй попытки Малви удалось забросить цепь с ремнем на стену. Малви дернул цепь. Та поползла. Ремень застрял меж зубцов.
Он разбежался и каким-то чудом вскарабкался едва ли не до самого конца цепи. Хватался за ее толстые звенья, упирался босыми ногами в стену. Уцепился за опоры. Налетевший ветерок медленно поворачивал копья. Те мгновенно изрезали Малви ладони, но он упрямо висел, подвигаясь — раскачиваясь — на верху стены, пока наконец не взобрался на ржавый протекающий бак. Оперся ступней о грязный обод. Бак со скрежетом подался под его тяжестью. Руки у Малви дрожали. Ладони гудели. Он бросился на верх стены, бак рухнул во двор. Малви перелез через стену и упал на землю, обливаясь кровью и ржавой водой.
Он поплелся к реке, оставляя за собой кровавый след, точно недорезанный боров. Добравшись наконец до берега, он почувствовал, что вот-вот лишится чувств. Все бесполезно. Ему не уйти. Вдали засвистели полицейские, и Малви по переулкам и проезжим дорогам направился обратно к Ньюгейтской тюрьме, прихватывая в садах за домами сохнущую на веревках одежду. Рабочий комбинезон. Старую солдатскую шинель. Он туго перебинтовал руки, чтобы остановить кровь, и побрел дальше, голова у него кружилась от страха. Он вдруг сообразил, что не все потеряно. Если продержится еще пять минут, его уже не поймают. Никогда не поймают. Он ковылял к тюрьме. Черная громада Ньюгейта маячила впереди, точно призрак из сказки. Скорее в тюрьму. Только тюрьма. Завидев наконец ее решетки, Фредерик Холл понял, что отныне он свободный человек.
Всю ночь он провел с побирушками у ворот, время от времени стучал в дверь, умолял впустить его. Он пробыл там неделю, пока раны не начали заживать.
Чем сильнее он стучал в дверь, тем злее ему отвечали: убирайся прочь.
