Такой суровой зимы, как в сорок втором году, не помнили старожилы. Первый снег выпал в начале ноября, за ним пришли трескучие морозы, так что листья на ветках от лютого холода были твердые, как железо. Над проселочными колеями со снежной кашей высились крепостные валы из льда и застывшей грязи. Малви попытался просить милостыню, но нищенство давалось ему с трудом, да и сельских жителей ни ущербность его, ни нужда ничуть не трогали. Зимой сорок второго года ущербность была не в диковинку. А красть у них нечего: они и сами были почти что нищие.
С наступлением Нового года погода не изменилась. Пришел февраль. Морозы крепчали. Как-то раз неподалеку от Стока Малви познакомился с приветливым валлийцем, худым, как пугало, с тонкими, как ветки, ногами: казалось, надави на них сломаются. Уильям Суэйлз, нищий школьный учитель, ровесник Малви, направлялся на работу в деревню Киркстолл неподалеку от Лидса. И еды, и питья у него было мало, но он охотно разделил с Малви то немногое, что имел. Суэйлз признался, что восхищается ирландцами: мать его некогда держала пансион на Холи Айленде, близ Англси, этот порт находится прямо напротив Дублина, и всегда считала ирландцев записными чистюлями. Сам Суэйлз в этом не настолько уверен, но ирландцы платили за его прокорм и обучение, и поэтому он чувствует себя в некотором смысле обязанным их земляку, вне зависимости от их манер и гигиенических привычек.
Они пробыли вместе девятнадцать дней и холодных ночей: шагали на север, ночевали в коровниках и амбарах. Месили снежную кашу на проселках и рассуждали о науке. Малви находил в этих разговорах удивительное удовольствие. И хотя ново-обретенный его товарищ отличался красноречием и эрудицией, Малви поддерживал разговор на равных с ним, а кое в чем даже и превосходил.
Суэйлз получил старомодное классическое образование. Он знал музыку и географию, историю и поэзию, всевозможные легенды и древние сказания. Но больше всего он любил математику. Числа так загадочны, но вместе с тем так прекрасны и просты. «Например, — говорил он, — что бы мы делали без девятки? Если вдуматься, Малви, что бы мы делали? Сколько в ней ясности, друг мой. Само совершенство. Согласен, это еще не десятка. В конце концов, десятка — королева чисел. И все-таки девятка намного лучше, чем бедолага восьмерка; та, конечно, по-своему хороша, цифра приятнейшая, но все-таки не девятка. С восьмеркой можно лечь в постель, но в жены возьмешь все равно девятку. За ее прекрасное, хитроумное, чудесное, лестное
Малви подобные разговоры занимали, но часто он, чтобы скоротать время, принимался противоречить Суэйлзу. Девятка — такая же цифра, как любая другая, говорил он, причем не самая полезная. Ею не сочтешь ни дни недели, ни месяцы года, ни смертные грехи, ни декады розария, ни ирландские графства, ни даже зубы в твоей глупой валлийской голове. Суэйлз фыркал, закатывал глаза. Девятка волшебная. Девятка
У него был недурной бас (Малви диву давался, что у такого заморыша такой густой голос), и когда Суэйлз пел, казалось, будто гудит старинная виолончель. Он научил Пайеса Малви своей любимой нелепой песне-шанти, которую можно было петь как марш, и, с хрустом топча лед на проселках, они выводили ее в унисон, причем звучный голос учителя придавал робкому пискливому тенорку Малви недостающую солидность.
Последние три слова они орали во всю глотку. Между ними даже завязалось своего рода соперничество: кто яростнее прокричит. Часто Пайес, желая сделать товарищу приятное, позволял ему выиграть — исключительно из симпатии. В ледащем школьном учителе не было ни капли ярости. Он в жизни не выиграл ни одного состязания.
Пение не давало пасть духом, но с каждым днем Малви было все труднее бодриться. Нарывала искалеченная нога. Спину день ото дня ломило сильнее. Однажды утром он проснулся весь в росе, пальцы рук онемели, из носа и глаз текло. Голова отчего-то зудела. Он почесался: ногти были в крови. Пайеса Малви пронзила стрела ужаса. В волосах его кишели вши.
Суэйлз обрил его наголо; Малви заплакал от стыда и отвращения, со слезами окунул голову в ледяной ручей на обочине. Если бы существовал простой способ умереть, он непременно воспользоваться бы им. В следующие два дня он не проронил ни слова.
— Еще немного — и Лидс, — улыбался Суэйлз.
