Среда, 24 ноября 1847 года
Осталось плыть 9 дней
Долгота: 47°04.21’W. Шир.: 48°52.13’N. Настоящее поясное время по Гринвичу: 02.12 утра (25 ноября). Судовое время: 11.04. пополудни (24 ноября). Напр. и скор. ветра: NNO, 38°, 5 узлов. Море: бурное. Курс: SSW 211°. Наблюдения и осадки: днем — крупный град. Сильный пронизывающий ветер. Скверный запах, последнее время замечавшийся на корабле, слабеет.
Вчера ночью скончались два трюмных пассажира: Патрик Фоули, батрак из Роскоммона, и Бриджет Шаулдис, урожденная Кумс, пожилая служанка, последнее время обитавшая в работном доме Бёрра в графстве Кинг. (Помешанная.) Останки их были преданы морю.
Всего за путешествие умер сорок один человек. Семнадцать холерных больных находятся в изоляторе.
Я вынужден рассказать о тревожных инцидентах, которые случились сего дня, немало возмутили мир в третьем классе и имели тревожные, даже пагубные последствия.
Приблизительно в три часа я был у себя в каюте, изучал карты и занимался увлекательными вычислениями, как вдруг пришел Лисон. Он доложил, что некая молодая женщина из третьего класса предупредила его о существенном волнении среди простых пассажиров, и если мы тотчас не поспешим в трюм, возможно, там свершится смертоубийство. Речь не о безобидной стычке, а о подлинной резне. Лисон настоял, чтобы мы взяли с собою из сейфа два пистолета, поскольку пассажиров обуяло гневное неистовство. Мы направились в трюм.
На верхней палубе мы наткнулись на преподобного Генри Дидса, предававшегося размышлениям, и я убедил его сопровождать нас. Ибо, хоть большинство пассажиров третьего класса исповедует римскую веру, однако ж относится с уважением и одобрением ко всем священнослужителям, и я счел полезным взять его с нами.
Когда мы спустились по лестнице в трюм (Дидс, Лисон и я), нашему взору предстала ужасная картина. Несчастный калека, Уильям Суэйлз, корчился на полу близ гальюнов. Вид у него был прежалкий. По отметинам на его лице нетрудно было заключить, что он стал жертвою избиения или нескольких длительных избиений. Одежда его была порвана, он дрожал от страха, лицо его превратилось в месиво из крови, чудовищной грязи и экскрементов.
Сперва пассажиры отказывались отвечать, как это случилось, и даже пострадавший не желал говорить, настаивая, что упал в пьяном виде и скоро поправится. Надобно отметить, что среди ирландских простолюдинов бытует распространенный и курьезный обычай: не доносить на того, кого считают виновным в проступках и даже преступлениях против собратьев, какими бы низкими ни были эти проступки. И до тех пор, пока я не сказал, что с сего дня велю уполовинить их паек и строже, чем велось до сих пор, спрашивать с нарушителей правил нашей компании касательно пьянства на борту, они не прерывали молчания. Лишь после этих угроз нам открыли всю последовательность событий.
Оказалось, у некоего Фоули украли миску индийской муки, и в краже подозревают этого калеку. Так нам пояснили причину расправы. Я ответил, что на корабле действуют английские законы, и по этим законам корабль —
— Я знаю его, — последовал ответ.
Толпа расступилась, и вперед вышел некий Шеймас Мидоуз, человек вспыльчивый, склонный к воровству, мошенству самого низкого разбора и непристойному обнажению. Часто предается пьянству и сопутствующим ему хулиганским выходкам; с лица страшен как черт. Не далее как сегодня утром его выпустили из заключения, и то лишь после горячего участия преподобного Дидса, который проникся к нему приязнью и ходатайствовал за него.
— Тебя звать Пайесом Малви, — сказал он. — Ты забрал у соседа землю, когда у него дела шли худо.
(Для ирландских крестьян нет худшего нечестивца, чем тот, кто при таковых обстоятельствах забирает себе чужое имение. Пусть лучше земля простаивает без дела и приходит в запустение, чем ее будет возделывать тот, кто на ней не рожден.)
— Ты принял меня за другого, — ответил калека. — Я не Малви.
И поковылял прочь, на лице его была написана тревога.
— Я уверен и знаю, что это ты, — возразил Мидоуз. — Я часто тебя видел, и ты так же хромал.
— Нет, — сказал калека.
