Причиной тому была отчасти скука, полное отсутствие цели. Праздная барская жизнь была не по нем: он чувствовал себя бесполезным и, пожалуй, неблагодарным, и от этой неблагодарности острее переживал бесполезность. Дни его были лишены сколь-нибудь важных дел. Он наполнял их планами по улучшению себя: прочитать всего Плиния в хронологическом порядке, выучить древнегреческий или найти хоть какое-то времяпрепровождение — например, помогать бедным. Он посещал лазареты, входил в благотворительные комитеты, писал письма редакторам газет. Но от комитетов не было проку, как и от бесконечных однообразных писем. Составление планов занимало почти все его время: на то, чтобы их выполнять, времени не оставалось. Его дневники тех лет пестрят бесчисленными началами: долгие прогулки в парке, недочитанные книги, заброшенные прожекты, невоплощенные чертежи. Дни, в которые убиваешь время. Наверное, потому что ждешь, когда же наступит будущее.
Жена его была хорошая женщина: красивая, добрая, она умела радоваться, и он часто черпал в этом вдохновение. Она старалась по возможности радоваться, если была такая возможность, и Мерридита, чье детство радостным не назовешь, это очень привлекало. Дом их был изыскан, сын весел и здоров. Жизнь Дэвида Кингскорта из Карны была аккуратна, точно разложенный на кровати мундир, но часто брак представлялся ему маскарадом. Разговаривали они теперь гораздо реже и только о сыне. Отец мальчика сделался вздорен и запальчив больше прежнего. Ему не нравилось то, каким он стал: теперь он исправлял ошибки в речи слуг, пререкался с официантами и гостями. Стал яростно отстаивать взгляды, которые никогда не разделял. Вскоре без ссоры не обходился ни один вечер.
Супруги порвали кое с кем из давних друзей. Доктор посоветовал Мерридиту бросить пить, и некоторое время он следовал этой рекомендации.
Пары, составлявшие их ближний круг, были молодыми родителями, помешанными на детях. Они упивались своими обязанностями так же радостно и самозабвенно, как Лора занималась Джонатаном — и как им не занимался Мерридит. За ужином и в оперной ложе он с улыбкой выслушивал рассказы о гениальных младенцах, об их завидном аппетите и крепком стуле, но в глубине душе желал оказаться где угодно, только не здесь. И не из высокомерия — скорее, он чувствовал, что потерпел неудачу Как прекрасно быть таким увлеченным отцом, допьяна упиваться вином родительской любви. Рассуждать о содержимом пеленок своего отпрыска, точно римский прорицатель, читающий заклинание Он любил сына, но не настолько: на такое он неспособен. Порой, как ни стыдно в этом признаваться, отцовство казалось ему бременем. Разговоры нянек, разносящиеся по его красивому дому, досадно мешали его планам.
Теперь ему казалось, что они с Лорой — актеры в пьесе, написанной кем-то другим. Реплики их были учтивы, манерны и сдержанны. Какой-нибудь критик написал бы о них восторженный отзыв. Лора произносила свой текст, он свой, оба редко выходили из роли или ошибались в репликах. Но на брак это не походило. Скорее, на жизнь в декорациях, и оставалось только гадать, есть ли публика по ту сторону рампы, а если нет, то для кого тогда весь этот спектакль.
Литературные вечера продолжались, но Мерридиту они сделались невыносимы, и в конце концов он потребовал их прекратить. Яростное Лорино сопротивление изумило его. Он волен выбирать, присутствовать или нет, но вечера ни в коем случае не прекратятся: он не имеет права требовать этого. Она не бездушная вещь, которая скрашивает его существование. Он ей муж, а не хозяин.
— Пристало ли перечить мужчине в его собственном доме?
— Это и мой дом.
— Твои вечера — пустая трата времени и денег.
— Я сама распоряжаюсь своим временем. И деньгами. И намерена тратить их так, как считаю нужным — впустую или нет.
— Что это значит, Лора?
— Ты прекрасно понимаешь.
— Нет, не понимаю. Пожалуйста, просвети меня.
— Когда сможешь сказать то же самое о себе, тогда и читай нотации. А пока я буду делать, что хочу.
Порой во время ссор, а ссорились они теперь часто, Лора говорила, что не понимает, как ее угораздило выйти за него замуж. Хотя оба знали, почему это случилось, только не говорили. К Лоре Маркхэм эта причина не имела никакого отношения.
Иногда в разгар очередного суаре или когда жена удалялась к себе, он ускользал из дома и шел по Тайт-стрит к реке, которая была в нескольких сотнях ярдах. Стоял один на берегу Темзы, молчал, и это успокаивало его, как успокаивает лишь вода. В те годы в Лондоне по ночам еще царила тишина, блаженный покой, что изредка бывает в городах, когда кажется, будто все вокруг тонет в шуме. Долгими летними вечерами по отмелям бродили камышницы, мимо тихо скользили лебеди, направляясь к Ричмонду. И река, и камышницы напоминали ему об Ирландии, крае детства — пожалуй, единственном доме.
Стоя на берегу этой спокойной мутной реки, он часто думал о девушке, которую знал прежде. Журчание текущей воды вызывало в памяти ее образ, точно призрак. Думает ли она о нем? Вряд ли. С чего бы, в самом деле? Есть занятия поинтересней.
