Когда они подошли к тому месту, где расположился их отряд, тело Серафиля уже было укрыто белоснежным саваном с ног до головы, а его серебряная маска лежала поверх ткани. Вокруг него собрались и остальные члены отряда. Рольф сидел ближе всех, бессильно подперев руку своим коленом и уткнувшись в изгиб локтя лицом. Милу выглядел потерянным и бледным, лишенный всяких живых чувств, словно тряпичная кукла. Синох, закрыв глаза, тихо начитывал какие-то свои мантры, держа в руках деревянные четки, а рядом с ним сокрушенно лил слезы Хольф. Даже Арель, достав большой, вышитый северными узорами платок, вытирал мокрые глаза. Такими были все никсы — простыми и открытыми в своих чувствах. Если горе их настигало, то они плакали, и не важно, что подумают другие.
Опустившись на колени перед неподвижным телом Серафиля, Феликс взял его руку, которая уже утратила тепло. Сорвав с шеи кулон Силестии, он зачем-то переложил его в ладонь наемника, а потом сомкнул его холодные пальцы. Странно, ведь Серафиль никогда не был приверженцем этой веры, но Феликсу хотелось думать, что Всеблагая Искупительница сжалится над ним, и проведет его в свои Небесные Сады. Внезапно Феликс почувствовал тепло в груди, которое, словно крепкое северное вино, начало согревать его тело, расползаясь во все стороны, и отгоняя холодный мрак, который в последние тяжелые часы поселился в его сердце. Он понял, что это было тепло от человеческого горя, пусть тяжкого, но все же живого бремени, которое противопоставлялось тому запредельному отчаянию, которое обосновалось в этих горах.
— Нужно поскорее похоронить его, пока зло не добралось и до его души. — голос Гелиоса прозвучал очень громко и отчетливо, хотя первый император и стоял дальше всех.
Феликс и опомниться не успел, как гвардейцы, по просьбе Гелиоса, соорудили большой погребальный костер. Провожали Серафиля в основном те, кто хорошо его знал. В большинстве своем это были наемники из Железных Масок, но также среди них встали и некоторые высокие арлекины, в том числе и король Фафанаиль. Он положил на тело наемника белую ветвь неизвестного Феликсу древа, а затем распустил Серафилю волосы и снова обвязал, но уже радужной лентой с колокольчиками. Когда все было готово, вперед вышел Дэй, и своим огненным мечом поджег сухие ветки, обильно смоченные маслом. Хотя, Феликс был уверен, что даже если бы Серафиля обложили мокрыми камнями, они бы горели не хуже, чем хворост.
Сам же маленький никс стоял чуть вдали. Он, вместе с Хольфом и Арелем, нарисовал на своем лице погребальные узоры, которые северные жители обычно наносят себе на лицо во время похорон. Так же, как и с кулоном Силестии, маленькому никсу показалось очень важным проделать этот ритуал. Глядя на теплое пламя костра, полностью скрывшее замотанное в саван тело Серафиля, Феликс ощутил, как в груди у него рождается горестный крик, который плавно перетек в неспешные, преисполненные печали напевы. Вместе с ним песню подхватил и Хольф с Арелем, а потом и еще несколько бородатых наемников, среди которых был и Рольф.
И черный всадник вступил за порог.
