Когда Нафо поделился с товарищами потрясающей новостью, он породил бессонницу. Несмотря на усталость, азиаты долго не могли уснуть, переговариваясь о новых планах. Главный вопрос был уже о переправе через море и возвращении домой. Некоторые даже предлагали подняться на гору уже сейчас, не дожидаясь проводников. Вожаку стоило большого труда унять горячие головы. Однако беспокойство гостей передалось и хозяевам, и молодежь поднялась очень рано, готовая идти. Как ни странно, руководители охоты не возражали, очевидно, желая быстрее спровадить этих беспокойных соседей и заняться основным делом.
Едва забрезжил свет луны, все двинулись в путь. Южный склон горы был пологим, что очень облегчило подъем и позволило задолго до рассвета оказаться на округлой вершине, покрытой лишь высохшей травой. Ночное светило поднялось уже к зениту и не могло создавать световую дорожку на море, поэтому азиаты верили и не верили, что вода уже близко. Но вот горизонт осветился, затем начал быстро розоветь. Сердца азиатов были готовы выпрыгнуть из груди, люди еле удерживались от порыва бежать на восток, не дожидаясь желанного зрелища. И вот, в первых лучах африканской зари, они увидели на горизонте нечто вроде туманного облачка над темноватой полосой воды. Еще несколько минут, и стало ясно, что перед глазами — земля. Контуры были размытыми, но скажи кто азиатам, что видны даже их дома, и они безоговорочно поверили бы. Глаза были прикованы к видению и источали такие обильные слезы, что негры даже начали перешептываться и отходить подальше. Но и самые хладнокровные азиаты не могли удержаться, если бы даже старались.
Но вот над водой заклубился колеблющийся воздух, видение стало расплываться и стираться. И все равно азиаты не отрывали взглядов от горизонта, они даже не заметили, что негры потихоньку удалились. Потом раздались вздохи, тихие разговоры, причем люди были не радостно-возбужденными, а какими-то притихшими. Первым спохватился Паладиг: а в какой, собственно, стороне мы видели землю? И товарищи судорожно принялись обшаривать взглядами опустевший горизонт, и каждый показывал в свою сторону. Лишь Вальтиа, рассмеявшись, указал на промежуток между двумя невысокими вершинами, где он, по привычке, засек направление на весь день пути. Что было дальше, путники плохо помнили. Они стремительно сбегали по склону, пробирались через лощины, обходили невысокие горы, стараясь только придерживаться направления, куда их влек инстинкт. Опомнились они уже около полудня, совсем выбившись из сил и заметив небольшой источник в стороне от их пути. Здесь все жадно пили, потом почувствовали волчий голод и принялись за стряпню — все это говорило о возвращении к обычному ритму их беспокойной жизни. Сразу встал вопрос о продолжении пути. Глаза, уже привыкшие оценивать расстояния в горах, подсказывали, что до моря не менее суток пути, так что разумнее было задержаться у источника и заготовить еще провизии, но нетерпение было слишком велико. Всем азиатам казалось, что на берегу большинство проблем решится само собой, и все помыслы по-прежнему были посвящены будущей переправе. Тем не менее водой запаслись вволю — сказался печальный опыт.
Горы быстро мельчали, превращаясь в высокие холмы. Но и на склонах, и в долинах растительность становилась все беднее, предвещая близость пустыни. И жаркое дыхание неба и почвы говорило о том же. На ночлег устроились на склоне холма, между несколькими зонтичными акациями, приняв обычные меры предосторожности. Ночью отдаленный вой хищников доказывал, что местность не совсем необитаема; это давало небольшой повод к оптимизму. В путь вышли чуть свет, держа по-прежнему направление на северо-восток. Каждый новый встречный холм воспринимался как наказание, все взгляды устремлялись в прогалины — где же море? Лишь Паладиг внимательно осматривал склоны прагматичным взглядом, и все большее беспокойство охватывало вожака. Не было видно ни селений, ни деревьев, способных служить строительным материалом для плавучих средств. Пустыня проступала все настойчивее, солнце жгло, оставалась надежда лишь на само побережье.
