Староста вывернул содержимое на пол, порылся в карманах пиджака и брюк, надеясь поживиться. Из внутреннего кармана извлёк карточку Пинкертона, повертел её и бросил на пол.
«Наверное, этот урод и читать-то не умеет… – промелькнула у Панчулидзева мысль: – Не нашёл бы этот отвратительный тип мой потайной карманчик и «звёздную метку»… Хотя зачем она мне в тюрьме?»
Староста потайной карман не обнаружил. Он недовольно поглядел на Панчулидзева, скомкал его вещи и, затолкав обратно в мешок, сплюнул под ноги.
– Не забудь башку получше помыть! Нам здесь твои вши не к чему! Своих хватает! – напоследок предупредил он и вышел.
Панчулидзев вымылся едким мылом и вытерся жёстким, кусачим полотенцем. Он всё ещё не верил в происходящее, словно видел дурной сон.
Из-за двери крикнул староста:
– Валяй за мной!
Панчулидзев, как был нагишом, последовал за ним. Они прошли через цирюльню, где стригли очередного арестанта и оказались в кладовой.
Молчаливый кладовщик обмерил Панчулидзева, записал в регистрационную тетрадь его рост и окружность груди. Заглянул в рот и приказал встать на весы. Двигая тяжёлые гири по планке туда-сюда, пробормотал себе под нос:
– Ого, вес сто семьдесят фунтов! Жирный кабанчик…
Староста заржал.
Панчулидзев вовсе не считал себя «жирным» и тем более «кабанчиком», но счёл за лучшее не раздражать этих, по-видимому, могущественных в своём мире, людей.
– Одевайся! – кладовщик бросил ему грубое бельё, бумажную верхнюю рубаху толстые носки, полосатые штаны и мешковатую куртку, тяжёлые, словно из железа выкованные, башмаки без шнурков.
Панчулидзев решил, что, надев всё это, станет непременно похож на огородное чучело. Тоска и тихая злоба овладели им. Староста же, напротив, пока он одевался, полюбопытствовал:
– За что забрали? – спросил он.
– Ни за что.
– Мы все тут ни за что… – криво ухмыльнулся староста.
– Был бы человек, а вина отыщется, – подтвердил кладовщик, ковыряясь в зубах обломком спички.
– И сколько припаяли?
– Чего припаяли? – не понял Панчулидзев.
Староста и кладовщик заржали.
– Ну, на сколько тебя засадили? – перестав смеяться, пояснил староста.
– На шестьдесят дней… – Панчулидзев произнёс это, словно получил пожизненное заключение.
– Легко отделался, – оглядев Панчулидзева в новом наряде, староста снова вручил ему мешок для головы.
– Зачем это? – решился спросить Панчулидзев.
– Такой порядок. Все передвижения для заключённых, кроме старосты и коридорных, внутри тюрьмы только в мешках. А то сбежишь того гляди! – последнее предположение показалось старосте забавным, и он снова заржал.
Староста повёл Панчулидзева по длинным коридорам и многочисленным ступенькам. По пути объяснял правила, которым надлежит следовать в течение ближайших двух месяцев, если, конечно, он не желает задержаться здесь подольше…
– Запрещается говорить с другими заключёнными, кроме коридорного. С начальством заговаривать нельзя, пока тебя о чём-нибудь не спросят. В камере должен будешь сам следить за порядком, застилать постель, подметать пол, промывать парашу. Подъём в половине шестого. Отбой в десять вечера. Курить запрещено. Если будешь выполнять распорядок, разрешат одну прогулку в тюремном дворе. Но не более получаса в сутки. И вот ещё что… Жрачка три раза в день. Не жирная, конечно, но не помрёшь, если будешь…
Они остановились, точно наткнулись на препятствие:
– …если будешь во всём слушаться своего коридорного, то жизнь твоя здесь будет вполне сносной. Верно я говорю, брат?
Кто-то глухо отозвался:
– Верно говоришь, Роди. Мартлад![122] – голос показался Панчулидзеву знакомым. Староста снял с головы Панчулидзева мешок и представил:
– Вот твой коридорный, новичок! Смотри, слушайся его во всём и будешь в полном порядке!
Панчулидзев упёрся взглядом в стоящего перед ним бритого и безусого, плотно сбитого человека и не сразу узнал в нём своего калифорнийского знакомого – дядю Вано.
Случившееся с человеком несчастье кажется ему большим, чем есть на самом деле. Испуг не позволяет постигнуть его истинную величину.
Арест и водворение в темницу сначала показались Панчулидзеву мировой катастрофой, но уже к концу первого дня пребывания в неволе он немного успокоился и стал воспринимать происшедшее как неизбежное.
Нельзя даже передать, как он обрадовался, встретив дядю Вано. На правах коридорного старый грузин разместил Панчулидзева к себе в камеру и пообещал опеку и защиту.
На этаже находилось пятьдесят камер, выходящих в коридор решетчатыми дверями, а во двор – узкими, как бойницы, решетчатыми оконцами под самым потолком.
Камера дяди Вано была самой просторной, но и в ней с трудом помещались две узкие железные койки, привинченные к полу, небольшой стол и грубо сколоченный стул. В углу у входа – жестяной умывальник и чугунная параша со сточным жёлобом, уходящим в каменный пол. На одной стене висела жестяная лампа для вечернего освещения, на другой – деревянная полочка. Запах тяжелой смеси миазмов из отхожего места, сырости и мышиного помёта ударил в нос.
