«Здесь, наверное, и клопов не счесть? – подумал Панчулидзев, ткнув кулаком в соломенный тюфяк на койке. – Утешает одно, что камера – на двоих, а не на целую ораву…»
– Дзирпасо чемо батоно[123], как хорошо, что мы снова встретились! – дядя Вано с улыбкой разглядывал земляка.
Он протянул Панчулидзеву большой кусок чёрного хлеба. Подогрел на огне газовой лампы кружку с чаем.
У Панчулидзева с утра и крошки во рту не было. Хлеб испечённый из плохой муки, вдобавок замешенной с отрубями, показался очень вкусным.
– Я видел, как вас арестовали в Сан-Франциско, но помочь ничем не сумел…
– Вах, батоно, не переживай! Дядя Вано сам за себя постоять сможет, – старый грузин выпятил грудь и принял такую горделивую позу, что Панчулидзев не смог удержаться от улыбки.
– И всё же, здесь вы как оказались, дядя Вано, в Нью-Йорке?
– От тех, кто меня в Сан-Франциско поймал, я сбежал через неделю, – сверкнул глазами дядя Вано и покрутил несуществующий ус. – Мы как раз штат Юта проехали…
– И я там проезжал… – подхватил Панчулидзев.
– Ты ещё совсем молодой, батоно. Всё перебиваешь. Оттого, что торопишься. Станешь, как дядя Вано, спешить будет некуда… Так вот, спросил – слушай. Ушёл я от гончих, что меня схватили в Юте, на крышах товарного вагона добрался до города Чикаго. Большой город, но – бедный. То есть не то чтобы совсем бедный, но трудно там бедного от богатого отличить. А я только у богатых отнимаю, как знаменитый Арсен из Марабды, что у богатых отнимал, а неимущих наделял, за что его благословлял всякий. В Чикаго ограбил я нехорошего человека, он тут же на меня пинкертонов наслал. Слыхал про таких, батоно?
Панчулидзев отрицательно покачал головой. Не хотелось признаваться дяде Вано, что с упомянутым сыщиком он не только хорошо знаком, но и сам обращался к нему за помощью.
– Эти пинкертоны, шакальи дети, меня и повязали вновь. Да разве дядю Вано удержишь! Сбежал и от них. В Нью-Йорк подался. А здесь уже за бродяжничество арестовали. Когда мне руки выкручивали, один легавый очень грубо повёл себя, я немножко рассердился и ему муцели[124] чуть-чуть вспорол, не до смерти, конечно, но крови много вытекло… Вот и схлопотал четыре года.
– А как же вас при таких подвигах коридорным назначили? – вытаращился не него Панчулидзев.
– Старые каторжане, как я, в любой тюрьме всегда в почёте. Кто-то должен за порядком смотреть. Вот и подбирают людей отчаянных, кто по мокрому делу и на нарах не впервой. Надсмотрщик-то на этаже бывает нечасто, а коридорный всегда на месте. С него и спрос.
– А если арестанты взбунтуются? Их же много, а вы – один… – Панчулидзев поёжился от мысли, что останется без защиты.
– Пусть только попробуют… – дядя Вано приподнял полосатую штанину и вытащил из башмака острую заточку. – Запомни, батоно, здесь бьют человека ещё до того, как он откроет рот. Бей первым, если хочешь выжить!
…В первую ночь в камере Панчулидзев не смог заснуть. Непривычные звуки окружали его со всех сторон: зычный храп дяди Вано, глухое шарканье ног надсмотрщика по коридору, гулкий кашель в соседней камере, шебуршание и писк под столом…
В пучке тусклого света, падающего из коридора, он увидел, что это две крысы дрались из-за хлебной корки. Панчулидзев швырнул в них башмак. Они отпрыгнули в сторону, но тут же снова вцепились в корку…
«Вот твари! Ничего не боятся!» – Панчулидзев представил, что пока он спит, крысы вцепятся ему в ногу или, того хуже, в нос…
Полуобморочным сном он забылся только пред самым подъёмом. Весь следующий день тянулся, как пытка. К вечеру Панчулидзев совсем раскис и пал духом.
Он вдруг по-детски расплакался, приведя старого грузина в полное изумленье. Дядя Вано присел на кровать, приобнял Панчулидзева за плечи и, подождав, когда его слёзы иссякнут, по-отечески спросил:
