Панчулидзев развернулся и быстро пошёл к центру, торопясь покинуть злачное место. Он почти миновал рабочий район, когда на перекрёстке столкнулся с людским шествием, перекрывшим дорогу.
Мужчины в рабочих блузах и женщины в простеньких платьях двигались по улице густой толпой. Многие держали на руках детей. Шли молча и угрюмо. Но в этом молчании ощущалась яростная решимость, отчего Панчулидзеву стало не по себе.
– Что происходит, сэр? – поинтересовался Панчулидзев у опрятного старичка, по виду похожего на бывшего доктора, со стороны взирающего на процессию.
– Докеры бастуют… – ответил старичок. – Лишь бы не работать! Бездельники, дармоеды…
Панчулидзев двинулся вслед за процессией. Догнал дюжего рабочего и пошёл рядом, стараясь идти в ногу. Что это был за порыв? Простое любопытство или дьявольское наваждение? После Панчулидзев спрашивал себя и не мог найти убедительного ответа.
Процессия вышла на небольшую площадь и остановилась. Впереди раздался громкий голос. Слов было не разобрать, но речь то и дело перекрывалась криками и аплодисментами. Панчулидзев попытался выбраться, но толпа, точно живое существо, не отпускала его.
Раздались резкие свистки, топот ног. Толпа качнулась, замерла и повлекла Панчулидзева за собой. Его больно толкнули в грудь, потом в спину. Он, несомненно, пал бы на мостовую и был затоптан, но его так плотно сдавили, что упасть оказалось просто невозможно. Проволочив Панчулидзева несколько сот ярдов, толпа стремительно распалась на отдельные кучки бегущих. Но люди в тёмно-синих мундирах валили всех наземь, связывали руки и заталкивали в тюремные кареты.
Запнувшись, Панчулидзев с разбега упал, ударился о камень и потерял сознание.
Очнулся он от того, что ему больно заломили руки за спину, оторвали от земли и повлекли куда-то.
Панчулидзев ни разу в жизни не бывал в настоящей тюрьме. Университетский карцер, где он оказался во время студенческих волнений и пробыл всего несколько часов, не в счёт.
Нью-йоркская исправительная тюрьма являла собой огромное четырёхугольное здание, сложенное из грубого серого кирпича. От улицы тюрьму отделяла неприступная стена, и тюремный корпус можно было увидеть, только войдя во внутренний двор, похожий на санкт-петербургские дворы-колодцы.
Панчулидзева вместе с другими задержанными сразу препроводили в тюремную канцелярию. Изъяли бумажник, часы. Тюремный служитель с короткой угловатой стрижкой окидывал каждого недобрым взглядом и записывал в учётный журнал имя, фамилию и место жительства.
Паспорт у Панчулидзева остался в номере. Настала его очередь называть себя. Он решил, что под чужим именем скорее выберется отсюда, и от испуга назвался Джорджем Панчесом, проживающим в отеле «Механикс-холл». Под этой вымышленной фамилией тюремщик и записал его в журнал.
После опроса Панчулидзева вывели из конторы и отвели в большой зал, посредине которого стояла железная клетка. Служители называли её «хобо»[121] и предназначалась она для бродяг и мелких правонарушителей. Панчулидзева втолкнули в клетку. Здесь уже находились рабочие, арестованные во время демонстрации, и каждые несколько минут дверь отворялась и клетка пополнялась новыми арестантами.
Придя немного в себя, Панчулидзев стал кричать охраннику, что он иностранец и в толпе забастовщиков оказался случайно.
Он требовал немедленно вызвать начальника тюрьмы и адвоката. Охранник не обращал на него внимания. Когда вопли Панчулидзева ему надоели, молча приблизился к решётке и так двинул по ней дубинкой, что Панчулидзев едва успел отдёрнуть пальцы.
– Заткнись! – рыкнул охранник. – А то я тебе покажу адвоката!
В физиономии охранника присутствовало нечто звериное, и это нечто дремало, пока его не трогают.
Это полезное умозаключение, а более того, знакомство с дубинкой, напрочь отбили у Панчулидзева охоту немедленно отстаивать свои права. Не обладая опытом нахождения в подобных местах, он подумал, что всё утрясётся само собой и его вскоре выпустят на свободу. Нужно только проявить сдержанность и послушание.
Но вышло совсем иначе. Когда клетка заполнилась до отказа, в зал вошли судебные приставы. Вывели десять задержанных и увели. Прошло минут пятнадцать. Приставы вернулись за следующей партией, где оказался Панчулидзев.
Его вместе с другими препроводили на второй этаж в судебную камеру. Посреди стоял стол, за которым восседал человек в мантии.
Панчулидзева и его товарищей по несчастью усадили на лавку вдоль стены.
Судья выкрикивал фамилию. Задержанного подводили к столу, где вершился суд, скорый, но вряд ли справедливый.
Панчулидзеву казалось, что он стал участником балаганного трагикомического действа. Настолько нереальным выглядело то, что происходило.
Разговор судьи с каждым арестантом был коротким:
– Участвовал в забастовке?
– Нет!
– Говорите мне – ваша честь!
– Нет, ваша честь!
– Тридцать дней! Следующий!
Осуждённый пытался что-то сказать в своё оправданье, но приставы тянули его обратно к скамье. Судья выкрикивал новую фамилию, и всё повторялось с точностью до фразы. Суд работал, как машина, не дающая сбоя.
– Джордж Панчес, – выкрикнул судья.
