– В том-то и дело! И я с достаточными основаниями могу об этом судить, ибо много времени потратил на изучение проблемы. Прежде всего, сейчас составить себе определённое понятие о том, могут ли колонии быть полезны России, на основании имеющихся сведений просто невозможно. Разве из бесполезности Российско-Американской компании можно выводить заключение о бесполезности самой земли, которой она заведовала и о которой мы положительно ничего не знаем, за исключением отрывочных сведений, дошедших до нас большей частью через руки той же самой, так сказать, несостоятельной компании? Второй аргумент сторонников сделки разбивается ещё проще: отнятие у нас земель Америкой не произойдёт просто-напросто из-за соперничества в тех регионах между Англией и Северо-Американскими Штатами. Именно противоречия между означенными державами все предшествующие десятилетия и позволили компании с её слабыми силами уцелеть близ таких могучих соседей. И я убеждён, пока существует нынешний порядок вещей в Северной Америке, едва ли нам следует основательно опасаться захвата наших колоний другой державой. И, наконец, о выгодах, которые может принести продажа наших колоний. Если бы сумма, которую мы получим за наши колонии, была так значительна, что могла бы покрыть известную часть нашего государственного долга, то, конечно, приманка была бы сильной. Но несколько миллионов, и даже десятков миллионов, рублей едва ли имеют государственное значение в империи, имеющей около полумиллиарда ежегодного дохода и расхода и более чем полтора миллиарда долгу.
Остен-Сакен умолк и после некоторой паузы сделал решительный вывод:
– Словом, что касается до положительных российских выгод, то действительно они принадлежат только будущему, и нынешнее поколение имеет одну только святую обязанность сохранить для будущих поколений каждый клочок отеческой земли, и уж тем паче земли, лежащей на берегу океана, имеющего всемирное значение.
Я поблагодарил его за откровенность и в свою очередь признался, что сам думаю о предстоящей сделке.
– Счастлив, что нашёл в вас единомышленника, – он горячо пожал мою руку и добавил: – Я незамедлительно подготовлю записку на имя нашего министра, изложу там все мои аргументы. Надеюсь, что князь Горчаков, он ведь истинный слуга Государев и в моих глазах остаётся патриотом Отечества, поймёт меня и решение о продаже колоний будет отменено…
Я не стал разуверять добропорядочного Остен-Сакена в трудноисполнимости его чаяний, ибо и сам ещё не расстался с надеждой как-то поправить дело…
Выходя от него, в дверях кабинета я лицом к лицу столкнулся с одним из незнакомых мне чиновников. Он отпрянул в сторону так, как будто только что подслушивал под дверью и был застигнут на месте преступления.
Так и тянулась рука отхлестать подлеца по щекам, но скандал был мне не нужен. Жизнь и без того изобилует неожиданностями, и в этом я имел возможность убедиться, когда вышел из министерства.
Едва стал переходить улицу, меня чуть не сбил лихач-извозчик, вылетевший из-за поворота. Я чудом успел отпрянуть назад на тротуар, при этом поскользнулся, упал, больно ударился спиной. А лихача и след простыл…
На фоне того, что я узнал в этот день, это событие показалось мне далеко не случайным. Вспомнилась опять страшная клятва, данная братьям, и суровые слова мастера: «Ты должен быть скромен и молчалив, аки рыба, в отношении наших обрядов, образа правления и всего того, что открыто тебе наставниками; ты должен дать согласие на полное повиновение, без которого не может существовать никакое общество – ни тайное, ни явное; ты должен любить размышление о смерти, которая таким образом явится перед тобою не убийцею всего бытия, а другом, пришедшим, чтобы вывести из мира труда и пота в область успокоения и награды».
Весь вечер я провёл в тяжёлых раздумьях. Неприятные мысли лезли мне в голову. Где-то прочитал, что судьба тасует карты, а мы играем. Но играем всегда по её правилам. У меня теперь такое ощущение, что я играю с шулером, у которого все карты краплёные, и оттого моя жизнь не стоит ничего. Но если интрига, в которую я попал по своей воле, может закончиться для меня плачевно, то имею ли я право втягивать в неё своего друга? Должен ли я так рисковать жизнью дорогого мне человека, пусть даже во имя высокой цели? Ответ, хотя и запоздалый, нашёлся только один.
Моя жизнь – это моя жизнь. Но я не вправе распоряжаться даже ею – это, в конечном счёте, миссия Творца. Так как же я возьму на себя смелость рисковать жизнью другого?
Потому и обращаюсь к тебе, читающему эти строки: остановись! Свой путь я избрал для себя сам. Для тебя следование за мной – это не самостоятельный выбор, а только ответ на мой прошлый, не скрою, довольно малодушный призыв… Я не желаю стать причиной твоих несчастий и освобождаю тебя от всяческих дружеских обязательств, вызванных моей прошлой просьбой…
