Вскоре миновали деревню Брусянку, переехали вброд неглубокую, но быструю речку Мезенку и снова покатили по тракту, сделавшемуся заметно ровнее. Коляска мерно покачивалась на рессорах.
Сказалась бессонная ночь. Панчулидзев заснул.
Проснулся он от резкой остановки и грубых возгласов у себя над ухом.
Едва открыв глаза, увидел перед собой Полину.
Она целилась ему в голову из маленького дамского револьвера.
Ожидая выстрела, Панчулидзев невольно зажмурился.
Выстрел был негромким, как хлопок пробки от шампанского. Совсем рядом, в каком-то вершке от головы Панчулидзева, свистнула пуля. Кисло запахло порохом. Раздался вскрик, больше похожий на рык раненого зверя.
Панчулидзев обернулся. От коляски в кусты ломанулся здоровенный детина. Он матерился на чём свет стоит и держался за ухо.
Полина развернулась в сторону облучка и выстрелила во второго разбойника. На этот раз она промахнулась. Разбойник не стал дожидаться третьего выстрела и метнулся вслед за товарищем. На опушке он остановился, погрозил топором и скрылся в чаще.
Ямщик истово перекрестился:
– Така у нас тут напасть, господа хорошие. Братья Хамкины озорничают, Викулка да Платошка.
– Кто такие? – поёжился Панчулидзев.
– Да, местные оне, с Курманки… Ужо раз за разбой на каторгу были сведены, так убёгли… И снова за своё. Но-к щё! Волостной-от голова Якимка Федотовских роднёй имя приходится… Покрыват, значитца, а то и в доле…
– А чего ж вы становому приставу не донесёте?
– Но-к щё, доносили и не однова… Ён с имя заедино, с волостным-от головой кумовья оне… Так-от, кады б не барышня с ейным пугачом, пришлось бы нам нынче пояса развязывать, а то и хуже… Вон на днях прямо у села Мезенцева труп нашли в канаве. Признали в ём одного ямщика, из наших… Уж вы, барин батюшко, отписали бы куда следат. Щё б к нам левизора какого-никакого прислали… Совсем житья от лихоимцев нет.
Панчулидзев кивнул. Руки у него дрожали, сердце бешено колотилось.
– Мадемуазель, вы в порядке?
Полина с деланным хладнокровием сунула револьвер в сумочку и приказала ямщику:
– Поезжай!
– Слушаюсь! – ямщик весело присвистнул, понужая коней. – А вы ведь, барыня, Платошке ухо-то отстрелили! Мало што весь лоб в клеймах, таперь ишшо без уха скакать будет!
Затемно, уже без приключений, добрались до Белоярской станции.
Панчулидзев всю дорогу терзался, что повёл себя неподобающим образом, что не он защищал Полину, а она его. А ведь всю жизнь мечтал подвиг геройский совершить… В детстве, начитавшись «Дон-Кишота», поздним вечером стащил из отцовского кабинета тяжеленную гусарскую саблю и отправился в сарай, сражаться с нечистой силой. Чем дальше отходил от родительского дома, тем сильнее охватывал его страх. У сарая он с трудом вытянул саблю из ножен, махнул ею пару раз, разрубив невидимых врагов, и, посчитав, что подвиг совершён, опрометью бросился назад… А теперь как глядеть в глаза Полине?
Во дворе почтовой станции ямщик остановил лошадей. На крыльцо вышел старый смотритель. Оглядев повозку намётанным глазом, сразу смекнул, что на тройках простые люди не путешествуют. Не потребовал паспортов, пригласил Панчулидзева и Полину пройти в избу. Сам остался во дворе с ямщиком.
Они вошли в избу и сели за стол. Из-за печки появилась заспанная жена смотрителя, одетая в синюю кофту и чёрную фризовую юбку.
– Откушаете чаю, господа? – едва слышно предложила она, поздоровавшись с гостями. Получив согласие, долго возилась с керосиновой лампой, добавляя свету, так же неспешно принесла заварной чайник, тарелку с баранками и ещё одну тарелку с крупно колотыми кусками сахара. Тоненькой струйкой налила кипятку в толстостенные стаканы из двухведёрного, поблескивающего крутыми надраенными боками самовара.
Полина, обжигаясь, залпом выпила свой стакан и попросила ещё.
Панчулидзев не переставал удивляться ей, такой отважной и непосредственной:
– Откуда у вас пистолет, мадемуазель, и где вы научились стрелять?
Она только пожала плечами.
Он встал из-за стола и взволнованно произнёс:
– Мадемуазель, вы сегодня спасли мне жизнь. Я вам премного обязан, – он взял руку Полины в свою ладонь и прикоснулся губами к тонким нервным пальцам. На одном из них было надето серебряное кольцо с крупным изумрудом.
Полина странно усмехнулась, глядя на него снизу вверх:
– Quid non pro patria?[43]
Панчулидзев обиженно протянул:
– Вы всё шутите, а я… я говорю вполне серьёзно, графиня!
Он набрал воздуха в легкие и выдохнул:
– Прошу вас, выходите за меня…
Полина заморгала ресницами, точно смахивая слёзы, и неожиданно весело расхохоталась.
Смотритель и его жена удивлённо вытаращились на них.
Полина смеялась довольно долго. До слёз. Она замахала на Панчулидзева руками, точно прося его выйти.
Панчулидзев побледнел. Губы у него задрожали, точно он готов был разрыдаться. Но это была иная гримаса – гримаса гнева. В нём всё заклокотало. Нельзя же так играть его чувствами, не считаться с тем, что он – князь, что он – мужчина!
Он уселся на скамью напротив неё и уставился на её перстень. Прежде он его не видел.
Она угадала перемену в нём и так же неожиданно оборвала смех, сказала мягко, примиряюще:
