В случае продажи компания теряет всё. Более того, сумма, выплачиваемая Америкой за Аляску, до такой степени ничтожна, что едва ли можно допустить, что она могла иметь для наших финансов, даже при настоящем не цветущем их положении, какое-нибудь серьёзное значение. Стоит ли лишать Россию этих владений именно в то время, когда проведением через них всемирного телеграфа они приобрели новую важность и когда на почве их, как писали недавно, открыты весьма многообещающие прииски золота, разработка которого, если известие справедливо, в два-три года доставит более, чем сколько дают за них Северо-Американские Штаты! Более того, наши владения примыкают к владениям английской Гудзонбайской компании. Англичане, которым менее всего выгодно соседство американцев, дали бы сумму втрое или даже вчетверо большую»…
Панчулидзев отказывался верить своим глазам. Неужели то, чего боялся Николай Мамонтов, свершилось с такой непостижимой быстротой?!
Он быстро прочёл последний абзац статьи, который был пронизан ещё большей патетикой: «Лиха беда начало: сегодня слухи, что продают Николаевскую дорогу, завтра – русские американские колонии; кто же поручится, что завтра не начнут продавать Крым, Закавказье, Остзейские губернии? За охотниками дело не станет… Какой громадной ошибкой и нерасчётливостью была продажа нашей колонии Росс на берегу золотоносной Калифорнии; позволительно ли теперь совершить подобную ошибку? И неужели чувство народного самолюбия так мало заслуживает внимания, чтобы им можно было пожертвовать за какие-нибудь пять или шесть миллионов долларов? Неужели трудами Шелихова, Баранова, Хлебникова и других самоотверженных русских людей должны воспользоваться иностранцы и собрать в свою пользу плоды их? Нет, решительно отказываемся верить этим нелепым слухам».
Панчулидзев, потрясённый этой новостью, вскочил с кресла и поспешил к Полине.
Дверь в её номер была заперта.
Панчулидзев поинтересовался у служителя, не выходила ли мадемуазель, и услышал, что госпожа графиня вышла из гостиницы четверть часа назад, и что её поджидал у входа крытый экипаж. А куда она отправилась и скоро ли вернётся, она не сообщила.
«Может быть, она поехала в магазины или просто прокатиться по городу… – попытался успокоить себя Панчулидзев. – Но почему одна и почему даже не известила меня об отъезде? Впрочем, от такого взбалмошного человека всего можно ожидать».
Он надеялся, что встретит её за обедом. Однако Полина не появилась ни к обеду, ни к ужину. Панчулидзев разволновался не на шутку. Он то и дело подходил к окну, прислушиваясь, не подъехал ли экипаж, не хлопнула ли входная дверь. Он не знал, что ему предпринять: отправиться ли в полицейский участок, чтобы заявить о пропаже графини, или всё же дождаться утра.
Участок находился неподалёку от горной канцелярии на пересечении Главного проспекта и Уктусской улицы. Это Панчулидзев успел заметить, когда они въехали в город. Однако, поразмыслив, что путешествуют они по делу необычному, можно сказать – секретному, решил в участок не спешить.
Ночь выдалась долгая и мучительная. Мечась в номере из угла в угол, о чём только он не передумал в эти часы, страдая от неизвестности и тревоги.
Вспомнилось, как спорили с ней в Казани, прочитав записки Мамонтова.
– Николя не желает, чтобы мы следовали за ним, это же и младенцу понятно, – убеждала она.
– Ничего не понятно! Он просто – благородный человек и не хочет подвергать нас опасности! – настаивал он. – Ради друга недостойно
Полина несколько наигранно восхитилась:
– Vous êtes un poète![40]
– Увы, мадемуазель, это не я, а Шота Руставели. Его бессмертную поэму «Вепхис Ткаосани», что в переводе с грузинского: «Тот, кто носит шкуру тигра», в Грузии каждый знает наизусть! Это наша гордость! – так говорил мой отец. Он сам перевёл стихи на русский и с детства научил меня и брата, что друзей лишать помощи в трудное время недостойно настоящего мужчины.
– Mersi, c'est charmant![41] Но какое это имеет отношение к тому, продолжать нам путешествие или возвратиться домой, как настоятельно советует ваш друг и мой кузен?
Панчулидзев возмутился:
– Да за кого меня Николай принимает? Судя по его письму, за человека, не знающего, что такое честь! Мы, Панчулидзевы древний, и уважаемый род. У нас не принято бросать друзей в беде! А вы, графиня, можете возвращаться в Санкт-Петербург. Я вас не удерживаю…
– Нет уж, князь. Если вы едете вослед за Николя, так и я с вами… – решительно заявила Полина…
Этой бессонной ночью в Екатеринбурге всё вдруг показалось Панчулидзеву какой-то чудовищной мистификацией: и записки Мамонтова, и его поездка на край света, и взбалмошная Полина, к выходкам которой он не мог никак приноровиться. Она уж точно то и дело ходила вверх ногами, выкидывала такие фортеля, от которых у Панчулидзева голова шла кругом.
