«Откуда в ней – столбовой русской дворянке, столько разночинской нелюбви к Отечеству? – с горечью думал он. – Неужели Полина, такая образованная и глубокая, не может уразуметь, что без Государя и без веры православной огромная империя, созданная трудами многих поколений русских людей и примкнувших к ним инородцев, тотчас развалится на части, погрузится в хаос… Россия так велика, протяжённа, так пока мало освоена и обустроена, что не может управляться без сильной руки, без опоры на государственный инстинкт русского народа… Народ-то у нас, слава богу, неглупый. Он верит в Государя, как в отца своего, чтит традиции, доставшиеся издревле. Vox populi vox Dei![49] Вот либералы всё пугают народным бунтом… Да, страшен мужик с топором и вилами, но куда страшней те, кто его к вилам и топору подталкивают. Начитались западных философов и позабыли уроки собственной истории. А она учит: глупо в России рассчитывать на чуждые русскому духу либеральные идеи и западные образцы! Предупреждали же их: страшен русский бунт, бессмысленный и беспощадный! Он сметёт не только тех, против кого изначально нацелен, но и породивших его не пощадит… Все эти доморощенные интеллигенты и умники, побуждая народ отречься от веры в царя и сакральность монаршей власти, роют могилу не только государственному устройству, но и самим себе! На что уж Пушкин был по своей сути человеком западной культуры, но и у него Борис Годунов завещал наследнику: «держи державные поводья…» Без крепкой узды потеряем не одну только Аляску, а всю землю, оставленную нам в наследство нашими пращурами…»
Он посмотрел на Полину. Она уже мирно спасла.
Панчулидзев выглянул из коляски. Вокруг простирались распаханные поля. Было ещё сумеречно. Но впереди, над чёрным лесом, небо уже заметно посветлело, и заря выпростала наверх алые перья, которые топорщились над горизонтом, как плюмаж над шляпкой петербургской модницы. Как будто раздуваемые ветром, эти перья с каждым мгновением поднимались всё выше и выше. Вот уже заалела добрая треть неба. Ночная мгла всё дальше отступает на запад. Вот-вот взойдёт солнце.
В губернском Иркутске, который своей прямолинейной планировкой обязан, если верить слухам, всё тому же Завалишину, Панчулидзева и Полину догнала ещё одна новость: Александр II совершил визит во Францию на всемирную выставку. Пребывание русского императора в Париже должно было способствовать улучшению российско-французских отношений, которые омрачались позицией Франции по польскому вопросу. В Париже нашли пристанище и поддержку сотни польских эмигрантов, ненавидящих Россию. Они устроили провокацию при посещении Александром Парижской оперы – стали громко скандировать: «Да здравствует свободная Польша! Долой русское владычество!» Смутьянов вывели из зала и отпустили. Через два дня, при возвращении с военного парада в Лоншане, в Булонском лесу в российского императора дважды выстрелил поляк-эмигрант Березовский. По счастью, ни одна из выпущенных пуль не попала ни в Александра, ни в сидящего рядом с ним в карете Наполеона III…
– Я давно говорил, что с польской оппозицией нечего церемониться. Великая Польша – такой же вечный и заклятый враг России, как и Великобритания… Это нации лавочников и вельмож, всё продающих и покупающих, даже честь! Они напоминают мне ростовщика, готового сто раз на дню менять цены, в зависимости от того, откуда ветер подует… Уверен, и в парижском деле не обошлось без английского вмешательства! Нынешние паны да панёнки поют под английскую дудку, как их предки пели под немецкий барабан! Пся крев! Вот же дал Господь нашему императору подданных! – возмутился Панчулидзев.
Полина не могла промолчать.
– Тирания и тиран заслуживают к себе такого отношения, – отпарировала она. – Рано или поздно все тираны будут наказаны. Помните, в день нашего знакомства, когда в царя стрелял Каракозов, я предупреждала вас, что это ещё не конец?..
– Прекратите, мадемуазель! Вы же русская дворянка!
– Иногда я стыжусь этого…
Они снова поссорились. Впрочем, это обстоятельство, ставшее уже довольно привычным, не помешало им совершить совместную прогулку по Иркутску. Они посетили Знаменскую церковь и могилу основателя Российско-Американской компании Григория Ивановича Шелихова, расположенную в церковной ограде. Серый мрамор был испещрён строками, рассказывающими о свершениях знаменитого купца и Рыльского имянного гражданина. Но Панчулидзева куда более тронула короткая надпись на задней стороне постамента: «Поставилено сие надгробие в память почтенному и добродетельному супругу горестные вдовей с пролитиемъ горячих слёзъ и съ сокрущённымъ вздыханиемъ ко Господу».
Он покосился на Полину: смогла бы она так написать, когда его не станет? Какой вообще она будет женой? Если бы такой, как вдова Шелихова, верно продолжавшая дело мужа много лет после его смерти, то он не задумываясь, прямо сейчас повёл бы Полину под венец. Не случайно же мужчина был одинок в первые дни творения, но cui Deus feminam tradit[50].
