– Малышев, постой! – возопил он.
– Нельзя тут вставать, барин… Обрыв справа. Не приведи Господь, лошадь шугнётся да вниз сиганёт, – из метельной круговерти глухо отозвался казак.
– Но ведь барышня отстала… – взмолился Панчулидзев. – Я не вижу её!
– Не боись, барин. Лошади у нас учёные, вынесут… Авось не пропадёт твоя барышня!
Всё и правда обошлось.
Снегопад прекратился. Понемногу прояснилось. И Панчулидзев с радостью увидел, что Полина, цела и невредима, движется следом за ними, хотя и на некотором отдалении.
Вскоре они миновали перевал. Тропа пошла под уклон. Вскоре они остановились в закрытой лесистой ложбине.
– А ты, барышня, молодец! Не сдрейфила… – подмигнув, похвалил Полину Малышев.
Полина не подала виду, что похвала простого казака ей приятна.
«И этот детина попался в Евины сети…» – чувствуя лёгкий укол ревности и испытывая при этом странное удовольствие, отметил Панчулидзев, глядя, как кряжистый Малышев помогает Полине слезть с лошади, старается чем-нибудь услужить ей.
Панчулидзеву, конечно, не внове было видеть, какое магнетическое воздействие оказывает Полина на мужчин, как она без видимых усилий очаровывает их всех: и молодых, и старых… Многие, подобно ему самому, просто влюблялись в неё мгновенно, шалели и готовы были тащиться следом хоть на край света. Другие цепенели, точно кролики перед удавом, просто не выдерживали её взгляда, холодного и цепкого. Третьи начинали пыжиться, надуваться, словно индюки, принимали горделивый, недоступный вид. Какие только кренделя ухажёры не выделывали, и всё с одной целью – привлечь к себе её драгоценное внимание, получить в ответ хоть одну благосклонную улыбку. И если поначалу это кокетство Полины и бесконечные мужские притязания бесили и раздражали Панчулидзева, то после стали даже доставлять ему некоторое удовольствие. Ведь пусть и не по закону, но эта так запросто сводящая с ума женщина принадлежит ему…
– Извиняйте, господа, ночевать придётся под открытым небом… – Малышев развёл костёр, постелил охапки еловых веток, накрыл их попоной и предложил Панчулидзеву и Полине место поближе к огню. Сам присел в стороне, выкурил «козью ножку» и, с прищуром глядя на Полину, затянул песню:
Слова были Панчулидзеву незнакомы. История оказалась стара, как мир: пока три года казак бился с врагом, младая жена изменила ему и иссохла от тоски и печали. Вернулся казак с войны, вошёл в дом, обнял мать, отца, а жена-изменница бросилась ему в ноги.
Что стало с тем ревнивым казаком, Панчулидзев не дослушал – уснул.
Ночью ему снилось, что это он возвращается с войны, заходит в родительский дом, и старший брат Михаил говорит, будто бы жена его Полина изменила ему. Панчулидзев глядит, а Полина – и не Полина вовсе, а совсем другая женщина, с рябым, некрасивым лицом…. Она падает перед Панчулидзевым на колени. Он пытается выхватить из ножен гусарскую саблю отца и…
– Пора вставать, барин… – разбудил его Малышев. – Путь неблизкий… До Аяна ещё вёрст сто пятьдесят будет…
Однако оставшееся расстояние они проехали на удивление быстро и без происшествий.
Ещё только раз остановились на ночлег в маленькой станционной избе, уже верстах в тридцати от Аяна. На ужин поели холодной оленины с лепёшками, испечёнными старой якуткой – хозяйкой избы. Угощение незатейливое, но, как говорили предки Панчулидзева: квели, да пури, да кетили гули[51]…
После ужина Малышев сказал, кивнув в сторону хозяйки:
– Матрёна несколько лет как овдовела. Вместо мужа она теперь смотрит за станцией. А муж ейный, Иван Рогожин, тоже из якутов, знатным смотрителем был. Шибко его Кашеваров, командир аянского порта, уважал. Кашеваров-то сам из аляскинских креолов происхождение имел. А креолы будто бы нашим якутам роднёй приходятся. Вот в энтих местах и прятались аянские во время войны. Когда агличане в пятьдесят пятом на пароходе «Барракуда» к нам в бухту нагрянули, Кашеваров сюда людей вывел. И скот, и добро компанейское вывезти успел. Нечем агличанам было поживиться – на берегу одни пустые магазины остались. Стали они по Аяну рыскать, а там – архиепископ Иннокентий в церкви молится, безо всякого страху. Они его по злобе своей хотели в полон взять, однако ж увидали, что преосвященнейший – человек Божий, и не токмо не взяли, но и ещё одного русского батюшку, коего у себя удерживали, по просьбе Иннокентия отпустили… И ушли… Правда, пароходик компанейский, что на местной верфи недостроенный стоял, всё-таки порушили. Оно и понятно, душу-то отвести и агличанам надо. Люди, как не крути…
