– Для гостей Кашеварова, мне кажется, совсем другой магнит был – его дочь Анна Александровна, девушка на выданье и очень недурная собой, – мечтательно сказал Аксёнов. Он нежно поглядел на Полину, словно бы ей адресуя прозвучавший комплимент. – Была Анна Александровна умна, начитанна, но, как утверждают очевидцы, держала себя, по местным понятиям, несколько вольно…
– Всё это от чтения, – икнув, назидательно сказал отец Гавриил. – Вот Святая Библия – книга всех книг, или же жития святых отцов… А всё протчее – рассадник вольнодумства, разврата и безбожия…
– По поводу всех книг согласиться с вами, батюшка, не могу-с, но некоторые и верно, из употребления изъять не помешало бы… – поддакнул Филеппиус.
Полина поморщилась, но не стала спорить.
– И что же, Анна Александровна? – обольстительно улыбаясь Аксёнову, спросила она.
– Из-за неё было много историй и скандалов. Она получила общую популярность здесь, в Сибири, под названием «дева Тихого океана». Скажу только, что она многим вскружила голову, даже моему знакомцу флигель-адъютанту и командиру фрегата «Паллада» Унковскому…
Сидевший до этого молча, Головин сказал с укоризной:
– Не стоит о покойной говорить в таком ключе…
Аксёнов добродушно улыбнулся:
– Дражайший Василий Иванович, я не говорю об Анне Александровне худо. С господином Унковским их связывала самая высоконравственная и наиделикатнейшая связь. Не подумайте о чём-нибудь низком и недостойном. Впрочем, красота, с моей точки зрения, не может быть поругаема в любом из своих проявлений, – тут он снова одарил Полину ласковым взглядом.
– Что же сталось с этой вашей красавицей? – заинтересовалась Полина.
За Аксёнова ответил доктор Франк.
– Неисповедима глубина женского сердца. Анна Александровна отвергла ухаживания всех сватавшихся к ней морских офицеров и даже одного московского барона с очень влиятельными связями. И, вы не поверите, вышла замуж за компанейского доктора Шишковича, – сказал он и, тяжело вздохнув, добавил: – Жаль, что бедняжка вскоре умерла при родах.
– Какая печальная история…
– Но, говорят, её призрак всё ещё бродит по дому. Дама в голубом… Ах, как я боюсь привидений! – косясь на батюшку, пролепетала немолодая и сильно нарумяненная супруга Филеппиуса.
– А вы пейте на ночь лавровишнёвые капли, сильно успокаивает, – посоветовал доктор.
Уже изрядно захмелевший отец Гавриил сурово погрозил мадам Филеппиус скрюченным пальцем с длинным, давно не стриженным ногтем:
– Епитимью, дщерь моя, наложу. К ночи бесов не поминай!
Все снова развеселились. Один только Панчулидзев был мрачен. Он злился на Полину, на Аксёнова и на себя самого. «Неужто я позволю им так поступать с собой!» – негодовал он, ловя недвусмысленные взгляды, которыми обменивались Полина и капитан. Панчулидзев то краснел, то бледнел, едва не подавился куском запечённой рыбы и никак не мог придумать, что бы ему такое предпринять. «Если действовать не будешь, ни к чему ума палата!» – вспомнился вдруг Шота Руставели. И Панчулидзев решил действовать незамедлительно: как только Аксёнов вышел покурить на балкон, устремился за ним.
Он застал капитана набивающим свою трубку табаком. Подошёл к нему почти вплотную и сказал, стараясь не выдавать своего гнева:
– Вам не кажется, сударь, что ваши матросские шутки неуместны в благородном обществе?
Аксёнов оторвал взгляд от трубки, оценивающе поглядел на него, но ответил вполне миролюбиво:
– И я желал бы называться князем, ваше сиятельство, но, как любит говорить мой боцман, рожей не вышел… – и по-свойски потрепал Панчулидзева по плечу.
«Ira furor brevis»[54]. Именно это испытал Панчулидзев, когда в один миг потерял контроль над собой:
– Да вы – просто хам, милостивый государь! Не смейте меня трогать! – сбросил он руку с плеча.
Аксёнов выпрямился во весь рост и навис над Панчулидзевым, могучий, как скала:
– Это, пожалуй, слишком даже для князя… – выдохнул он. – Вы, ваше сиятельство, эти столичные штучки бросьте. В литературных салонах можно такими словами швыряться… Здесь вам не там. Я сейчас вам морду, как обыкновенному мужлану, набью и прав буду.
Он сжал тяжёлые кулаки, но не ударил, а только брезгливо процедил:
– Впрочем, законы чести никто и здесь не отменял. Вы нанесли мне серьёзное оскорбление. Я вас вызываю.
Панчулидзев ответил фальцетом:
– Жду ваших секундантов в любое время.
Аксёнов замешкался, выбил из трубки табак и спрятал её в карман:
– Секундантов нам с вами, князь, в этой дыре не найти. Из людей, так сказать, близких к нашему кругу, в наличии только старик Филеппиус да сотник Головин. Но Филеппиус – купец, а не дворянин. Сотник тоже отпадает, он по закону должен любым дуэлям препятствовать… Хотя это и вопреки кодексу, предлагаю стреляться без секундантов, если вы, конечно, не возражаете.
– Не возражаю.
– Тогда будем стреляться на десяти шагах от барьера. Завтра в семь. В берёзовой роще за домом.
– А пистолеты? – внутренне похолодев, строго спросил Панчулидзев.
– Если вы не против, принесу свои.
Панчулидзев кивнул:
– Я приду.
– Честь имею!
Они вернулись в зал и более за весь вечер не обмолвились ни словом.
