Холодный северный дождь льет без конца. Словно мокрое стадо, шагают впотьмах полки Наполеона, у каждого солдата на сапогах два фунта грязи; укрыться негде – ни дома, ни навеса. Солома слишком пропиталась водой, чтобы устроиться на ней, и солдаты, собравшись в группки по десять – двенадцать человек, спят сидя, спина к спине, прямо под дождем. Самому императору тоже не до отдыха. От лихорадочной нервозности он места себе не находит, ведь по причине ненастной погоды рекогносцировка толком ничего не дает, разведчики сообщают крайне путаные сведения. Он пока не знает, примет ли Веллингтон сражение, а от Груши нет вестей о пруссаках. И в час ночи Наполеон сам – безразличный к потокам дождя – обходит передовые посты вплоть до расстояния полета ядра от английского лагеря, где в тумане порой видны тусклые, дымные огоньки, и планирует атаку. Лишь когда брезжит рассвет, он возвращается на маленькую ферму Кайю, в свою убогую ставку, где находит первые депеши от Груши; расплывчатые сведения об отходе пруссаков, но хотя бы есть и успокаивающее обещание идти за ними следом. Мало-помалу дождь унимается. Император нетерпеливо меряет шагами комнату, смотрит на желтый горизонт, не откроется ли наконец даль, а с нею и решение.
В пять утра – дождь перестал – вокруг проясняется, принято и решение. Император отдает приказ: в девять утра вся армия должна быть готова к атаке. Конные посыльные мчатся во все стороны. Уже вскоре слышна барабанная дробь – сигнал к сбору. Только теперь Наполеон бросается на полевую койку, чтобы час-другой поспать.
Девять утра. Но войска еще не собраны в полном составе. Почва, раскисшая от трехдневного дождя, затрудняет всякое передвижение и тормозит подход артиллерии. Потихоньку выглядывает солнце, светит при резком ветре, но это не солнце Аустерлица, ярко сиявшее и сулившее удачу, северное светило светит тускло, угрюмо. Наконец войска готовы, и перед началом сражения Наполеон на своей белой кобыле еще раз объезжает весь фронт. Орлы на стягах склоняются, словно под буйным ветром, кавалеристы воинственно потрясают саблями, пехота в знак приветствия сажает свои медвежьи шапки на острия штыков. Барабаны сыплют бешеной дробью, фанфары громко и радостно трубят навстречу полководцу, но все эти искрометные звуки громом перекрывает раскатывающийся над головами полков ликующий крик семидесяти тысяч солдатских глоток: «Vive l’Empereur! – Да здравствует император!»
За двадцать наполеоновских лет не было парада более впечатляющего и восторженного, чем этот последний. Едва отзвучали крики, в одиннадцать часов – на два часа позже предусмотренного, на два роковых часа опоздав! – канониры получают приказ ударить картечью по красным мундирам на холме. Затем с пехотой подтягивается Ней, «le brave des braves»[7]; для Наполеона начинается решающая година. Несчетно раз описана эта битва, но люди не устают читать о ее волнующем, переменчивом ходе, то в великолепном изображении Вальтера Скотта, то в эпизодических заметках Стендаля. Она огромна и многообразна, видна издалека и с близкого расстояния, как с холма полководца, так и из седла кирасира. Она – искусное детище напряженности и драматизма с их бесконечным чередованием страха и надежды, которое внезапно выплескивается в момент предельной катастрофы. Образец подлинной трагедии, ибо в этой одной судьбе решилась судьба Европы и фантастический фейерверк наполеоновского существования блистательно, подобно ракете, еще раз взмыл в небеса, чтобы затем в крутом падении погаснуть навсегда.
С одиннадцати до часу французские полки штурмуют холмы, захватывают деревни и позиции, их вновь отбрасывают, и вновь они устремляются в атаку. Уже десять тысяч убитых лежат на мокрых глинистых холмах пустой земли, но ничего пока не достигнуто, лишь усталость по ту и по другую сторону. Обе армии устали, оба полководца встревожены. Оба знают: победит тот, кто первым получит подкрепление, Веллингтон – от Блюхера, Наполеон – от Груши. Снова и снова Наполеон нервно хватается за подзорную трубу, высылает все новых курьеров; если его маршал подойдет вовремя, над Францией еще раз взойдет солнце Аустерлица.
Груши, который, сам того не сознавая, держит в руках судьбу Наполеона, согласно приказу выступил вечером 17 июня на марш и следует за пруссаками в предписанном направлении. Дождь перестал. Беззаботно, как в мирное время, шагают молодые роты, вчера впервые понюхавшие пороху: враг до сих пор не показывается, до сих пор не обнаружено ни следа разбитой прусской армии.
