Графиня. Бил гонг к обеду, вот уж полчаса внизу сидит редактор «Дейли телеграф» по поводу твоей статьи против смертной казни, а ты заставляешь его ждать из-за этих студентов. Что за бестактный, бесцеремонный народ! Когда слуга спросил, приглашал ли их к себе граф, один ответил: «Нет, нас никакой граф не приглашал. Лев Толстой пригласил нас». И ты разговариваешь с такими самонадеянными молокососами, с мальчишками, которые хотят такой же неразберихи в мире, что в их головах! (Беспокойно осматривает комнату.) Какой здесь беспорядок, книги на полу, пыль кругом, действительно стыдно, если войдет порядочный человек. (Подходит к креслу, трогает его.) Совершенно порвана клеенка, просто срам, нет, невозможно смотреть на это. К счастью, завтра здесь будет обойщик из Тулы, он сразу же займется этим креслом. (Никто ей не отвечает, она беспокойно осматривается.) Пойдем, пожалуйста! Нельзя так долго заставлять его ждать.
Толстой(бледный, очень неспокойно). Я сейчас приду, мне тут надо… кое-что сделать… Саша поможет мне. Займи, пожалуйста, гостя, извинись за меня перед ним, я очень скоро приду. (Графиня идет, окинув комнату подозрительным взглядом. Едва она выходит, Толстой бросается к двери и быстро закрывает ее на ключ.)
Саша(испуганная его порывистостью). Что случилось?
Толстой(в чрезвычайном возбуждении, прижав руку к груди, запинаясь). Обойщик завтра… Слава богу, еще есть время… Слава богу.
Саша. Что произошло, папа́?
Толстой(взволнованно). Нож, скорее нож или ножницы… (Удивленный секретарь берет с письменного стола ножницы для бумаги и передает их ему. Толстой с нервной поспешностью, время от времени боязливо поглядывая на дверь, начинает расширять рваный участок обшивки кресла, беспокойно шарит руками в конском волосе набивки и наконец вытаскивает запечатанный конверт.) Вот – не правда ли?.. Просто смешно… смешно и невероятно, прямо как в скверном французском бульварном романе… стыд и срам… Я, находясь в здравом уме, должен на восемьдесят третьем году жизни в собственном доме прятать самые важные для меня бумаги, потому что в моей комнате все что-то ищут, потому что за мной всегда кто-то шпионит, каждое мое слово подслушивают, каждую тайну выслеживают. Какой стыд, какой ад для меня в этом доме, какая ложь крутом! (Немного успокоившись, вскрывает конверт и читает письмо. Обращается к Саше.) Это письмо я написал тринадцать лет назад 7, когда должен был уйти от твоей матери из этого адского дома. Это было прощание с ней, на уход же у меня тогда недостало мужества. (Письмо шуршит в дрожащих руках, он читает вполголоса, для себя.) «… Но нельзя продолжать жить так, как я жил эти 16 лет, то борясь и раздражая вас, то сам подпадая под те соблазны, к которым я привык и которыми я окружен, я тоже не могу больше, и я решил теперь сделать то, что я давно хотел сделать – уйти… Если бы открыто сделать это, были бы просьбы, осуждения, споры, жалобы, и я бы ослабел, может быть, и не исполнил бы своего решения, а оно должно быть исполнено. И потому, пожалуйста, простите меня, если мой поступок сделал вам больно, и в душе своей, главное, ты, Соня, отпусти меня добровольно и не ищи меня, и не сетуй на меня, не осуждай меня». (Тяжело вздохнув.) О, тринадцать лет прошло с тех пор, тринадцать лет продолжал я мучиться, и каждое слово этого письма – истинная правда, как тогда, и нынешняя моя жизнь такая же малодушная и скверная. Я все еще не ушел, все еще жду и жду, и не знаю чего. Я все и всегда ясно знал и понимал и всегда поступал неправильно. Всегда был слишком слаб, всегда безволен с ней. Письмо я спрятал здесь, словно гимназист грязную книжонку от учителя. А завещание, в котором я просил ее тогда подарить человечеству право на мои произведения, передал ей в руки только потому, что хотел иметь в доме мир, вопреки миру с моей совестью.
Пауза.
Секретарь. А как вы считаете, Лев Николаевич, позвольте задать вопрос… как вы считаете, если бы… если бы Бог призвал вас к себе… было бы выполнено это ваше последнее, настоятельное желание, чтобы семья отказалась от прав на ваши произведения?
