Графиня(со страстью). Значит, ты не отрицаешь, что вы сделали тайком… что-то против меня. О, ты же знаешь, что не можешь лгать мне, как другим.
Толстой(сильно вспылив). Я лгу другим? И это говоришь мне ты, из-за которой я предстал перед всеми как лжец. (Сдерживая себя.) Но я надеюсь перед Богом, что сознательно грех лжи не совершил. Возможно, мне, старому человеку, не дано все время говорить только правду, но все же, думаю, что лжецом, обманщиком людей я из-за этого не стал.
Графиня. Тогда скажи, что вы сделали – что это было за письмо или бумага… не мучай меня более…
Толстой(очень мягко, подойдя к ней). Софья Андреевна, не я мучаю тебя, ты сама мучишь себя, потому что больше не любишь. Была бы у тебя любовь ко мне, было бы и доверие ко мне – доверие даже тогда, когда уже не понимаешь меня. Софья Андреевна, я прошу – всмотрись в себя: сорок восемь лет живем мы с тобой вместе! Может быть, эти многие годы нашей совместной жизни не прошли бесследно, может, у тебя все еще сохранилось немного любви ко мне: тогда собери, прошу тебя, эти искорки и раздуй огонь, попытайся опять стать такой, какой так долго была для меня, любящей, доверчивой, нежной и преданной; иногда, Соня, мне становится страшно, так изменилось твое отношение ко мне.
Графиня(потрясенная и взволнованная). Я не знаю более, какой я стала. Да, ты прав, уродливой стала я и злой. Но кто смог бы выдержать такое, видеть, как ты терзаешь себя, стараясь быть больше, чем человеком, – наблюдать это яростное, это греховное стремление жить с Богом. Ведь грехом, да, грехом является это – высокомерие, надменность, а не смирение – желание слишком приблизиться к Богу и искать истину, в которой нам отказано. Раньше, раньше все было хорошо и ясно, мы жили, как все другие люди, честно и чисто, у нас была своя работа, было свое счастье, дети росли, и наступающая старость не пугала нас. И внезапно, тридцать лет назад, поражает тебя это ужасное ослепление, эта вера, которая делает несчастным и тебя, и всех нас. И как мне быть, если я и сейчас не понимаю, какой смысл в том, что ты топишь печи, и носишь воду в дом, и шьешь скверные сапоги, ты, которого мир любит как великого писателя. Нет, у меня никак не укладывается в голове, почему наша ясная жизнь, трудолюбивая и экономная, тихая и простая, почему она внезапно стала грехом перед другими людьми. Нет, не могу я это понять, не могу, не могу.
Толстой(очень мягко). Видишь, Соня, как раз это я говорил тебе: там, где мы не понимаем, именно там должны мы силой любви доверять. Это справедливо и в отношениях с людьми, и в отношениях с Богом. Неужели ты думаешь, я приписываю себе знание конечной правды? Нет, я верю лишь тому, что то, что так честно и истово делается, из-за чего так жестоко страдают, не может совсем не иметь смысла и значения перед Богом и людьми. Так попытайся и ты, Соня, немного поверить мне в том, что ты уже более не понимаешь, доверься, по крайней мере, моей воле к правде, и все, все станет сразу хорошо.
Графиня(беспокойно). Но ты скажешь мне тогда все… ты расскажешь мне все, что вы сегодня делали?
Толстой(очень спокойно). Все расскажу, ничего не хочу более скрывать и делать тайно в те немногие дни, что осталось мне прожить. Я жду лишь, когда Сережа и Андрей вернутся, тогда я всем вам откровенно скажу, к какому решению пришел в эти дни. А пока оставь свои подозрения, не шпионь за мной – это единственная моя просьба, Софья Андреевна, выполнишь ли ты ее?
Графиня. Да… да… непременно… непременно…
Толстой. Благодарю тебя. Смотри, как все хорошо станет, если быть откровенным и верить. Как хорошо, что мы говорили мирно и дружелюбно. Ты опять согрела мне сердце. Послушай, когда ты вошла в комнату, на твоем лице лежала тень подозрения, своим беспокойством и ненавистью оно было мне чужим, я не узнал тебя, такой ты никогда прежде не была. А теперь лицо твое просветлело, я опять узнаю твои глаза, Софья Андреевна, они стали девичьими, как прежде, добрыми, расположенными ко мне. Иди, отдохни, любимая, уже поздно! Благодарю тебя от всего сердца. (Целует ее в лоб, графиня идет, у двери она еще раз взволнованно оборачивается.)
Графиня. Но ты мне все скажешь? Все?
Толстой(все еще совершенно спокойный). Все, Соня. А ты помни свое обещание.
Графиня медленно уходит, бросив беспокойный взгляд на письменный стол. Толстой ходит по комнате, затем садится к письменному столу, пишет несколько слов в дневник. Встает, ходит взад и вперед, вновь подходит к столу, задумчиво листает дневник, вполголоса читает написанное.
