Звездные часы человечества полностью

Саша(задумавшись на мгновение). Все депеши я буду подписывать Фролова, а адресовать буду Т. Николаеву.

Толстой(в лихорадочной спешке). Т. Николаев… хорошо, хорошо… Ну, будь здорова. (Обнимает ее.) Т. Николаев, говоришь, так должен я называться. Еще одна ложь, еще одна! Ну, бог даст, это будет последней моей неправдой перед людьми.

Торопливо уходит.

Через три дня – 31 октября 1910 года. Зал ожидания вокзала на станции Астапово. Справа большая застекленная дверь ведет на перрон, слева – дверь поменьше в жилое помещение начальника станции Ивана Ивановича Озолина. На деревянных скамьях и вокруг стола сидят пассажиры, ожидающие скорого поезда из Данкова. Бабы в платках спят, мелкие торговцы в тулупах, несколько человек из городских сословий, вероятно, чиновники, купцы.

Первый пассажир(читает газету, внезапно громко). Это он отлично проделал! Замечательную штуку выкинул старик! Никто от него такого и не ожидал уж.

Второй пассажир. Что случилось?

Первый пассажир. Удрал из своего дома Лев Николаевич, и никто не знает куда. Ночью собрался, натянул сапоги, надел шубу и так вот, ничего не взяв с собой, ни с кем не попрощавшись, уехал со своим доктором, Душаном Петровичем.

Второй пассажир. А старуху оставил дома? Не шутка для Софьи Андреевны. Ему должно быть сейчас восемьдесят три. Кто мог подумать о нем такое, и куда, говоришь ты, он поехал?

Первый пассажир. Это хотели бы знать и его домашние, и газетчики. Теперь они телеграфируют во все концы. Один будто видел его на болгарской границе, а другие говорят – в Сибирь поехал¹². Но никто не знает правды. Здорово обделал это дельце старик!

Третий пассажир(молодой студент). Как говорите вы? Лев Толстой уехал из дома? Дайте, пожалуйста, газету, я сам прочту. (Просматривает газету.) Это хорошо, это очень хорошо, наконец-то он решился.

Первый пассажир. А чего здесь хорошего?

Третий пассажир. Потому что стыдно уж стало ему жить вопреки своим убеждениям. Долго принуждали они его корчить графа, лестью душили его голос. Наконец-то сможет теперь Лев Толстой говорить с людьми свободно, от всего сердца, и бог даст, мир узнает от него, что происходит здесь, в России, с народом. Да, хорошо это, счастье для России, что этот святой человек наконец-то спас себя.

Второй пассажир. А возможно, все, что болтают здесь, и неправда, возможно… (оглядываясь, не подслушивает ли кто-нибудь, шепчет) возможно, они просто так подстроили с газетами, чтобы сбить всех с толку, а на самом деле арестовали его и выслали…

Первый пассажир. А кому это надо убирать Льва Толстого?..

Второй пассажир. Им… всем тем, кому он встал на дороге, всем им, и Синоду, и полиции, и военным, все они боятся его. Такое случалось. Некоторые исчезали именно так – за границу, говорили потом. Но мы-то знаем, что эта «заграница» означает…

Первый пассажир(тоже тихо). Может быть, может быть…

Третий пассажир. Нет, на это они не решатся. Он одним своим словом сильнее их всех, нет, на это они не решатся, ведь они знают, мы своими кулаками выручим его.

Первый пассажир(торопливо). Осторожно… остерегайтесь… Идет Кирилл Григорьевич… убери-ка газету…

Из-за застекленной двери, ведущей на перрон, выходит полицмейстер Кирилл Григорьевич, он в полной форме. Пересекает сцену, подходит к двери, ведущей в помещение начальника станции, стучит.

Озолин(выходя в форменной фуражке). Ах, это вы, Кирилл Григорьевич…

Полицмейстер. Мне нужно безотлагательно переговорить с вами. Ваша супруга с вами, в комнате?

Озолин. Да.

Полицмейстер. Тогда лучше здесь. (К пассажирам, резким начальственным тоном.) Скорый поезд из Данкова сейчас подойдет; освободите зал ожидания, выходите на перрон. (Все встают и поспешно выходят. Полицмейстер – начальнику станции.) Только что получены важные шифрованные телеграммы. Установлено, что Лев Толстой позавчера приехал к своей сестре в Шамордино, в монастырь. Есть основания полагать, что он оттуда собирается ехать дальше, и теперь все поезда из Шамордина в любом направлении находятся под наблюдением полицейских агентов ¹³.

Озолин. Но объясните мне, батюшка Кирилл Григорьевич, почему собственно? Он не смутьян какой-нибудь, Лев Толстой, он наша гордость, сокровище нашей земли, этот великий человек.