— Я ничего не могу поделать, — мрачно сказал Элвин, — но правила кажутся мне глупыми… И кроме того, как я могу о них помнить, находясь в Саге! Я веду себя вполне естественно, как мне кажется. А разве тебе не хочется посмотреть на Гору?
Глаза Алистры расширились от ужаса.
— Но это же значит выйти наружу! — воскликнула она.
Элвин знал: дальше спорить бесполезно. Это и был барьер, отделявший его от всех остальных людей мира и обрекавший на жизнь, полную разочарований. Он всегда хотел выбраться наружу — как наяву, так и во сне, — хотя для любого человека в Диаспаре все, что находилось “снаружи”, было кошмаром, предстать перед лицом которого они не могли. Они никогда не говорили об этом, если этой темы можно было избежать. Что-то было в ней грязное и порочное. Даже его наставник Джесерак не мог объяснить, в чем тут дело.
Алистра все еще наблюдала за ним нежным, хотя и удивленным взглядом.
— Ты несчастлив, Элвин, — сказала она. — А в Диаспаре никто не должен быть несчастным. Разреши мне прийти и поговорить с тобой.
Хотя это и было невежливо, Элвин отрицательно покачал головой. Он знал, к чему это может привести, а ему хотелось побыть одному. Еще более разочарованная, Алистра исчезла.
“В городе десять миллионов человек, — думал Элвин, — но мне не с кем поговорить”.
Эрнстон и Этания по-своему очень любили его, но срок их опекунства подходил к концу, и они без сожаления предоставляли ему возможность формировать свою жизнь и занятия. За последние несколько лет, когда его отклонения от стандартного образца становились все более очевидными, Элвин все чаще ощущал недовольство своих родителей. Не им самим, — с этим он, очевидно, смог бы бороться, — а тем несчастливым случаем, который из миллионов граждан избрал их для встречи Элвина, когда он вышел из Пещеры Творения двадцать лет тому назад.
— Приветствую тебя, Элвин! Я Эристон, твой названый отец. А это — Этания, твоя мать.
Тогда эти слова ничего для него не значили, но память запечатлела их с безукоризненной точностью. Он помнил, как осматривал свое тело; хотя он и подрос на пару дюймов, но практически не изменился с момента появления на свет. Он пришел в этот мир почти полностью сформировавшимся, и когда через тысячи лет ему придется уходить, едва ли что-нибудь, кроме роста, в нем изменится.
Кроме этого первого воспоминания, память не сохранила ничего — она была пуста. И мысль о том, что когда-нибудь эта пустота может вернуться, не трогала его сейчас.
Мысли Элвина снова вернулись к тайне рождения. Для него не было странным, что в какой-то момент он мог быть создан теми могущественными силами, которые материализовали все предметы повседневной жизни. Нет, не это было тайной. Загадкой, которую он никак не мог разгадать и которую никто не мог объяснить, была его исключительность.
Родители, наставник — все, кого он знал, пытались уберечь его от правды, как будто горели желанием ничем не омрачать затянувшееся детство. Но скоро все это кончится; через несколько дней он станет полноправным гражданином Диаспара, и тогда от него не смогут скрыть ничего, о чем бы он хотел узнать.
Почему, например, он не может полностью вжиться в Сагу? Из тысяч видов удовольствий в городе это были наиболее популярные. Вступая в Сагу, человек становился не просто пассивным наблюдателем, как в грубых развлечениях примитивных времен, которые Элвин когда-то отобрал для просмотра. Здесь человек был активным участником и обладал (а может, это просто ему казалось) свободой выбора. Все события или сцены, являющиеся эскизами к приключениям, очевидно, подготовленные какими-то давно забытыми художниками, были достаточно гибкими, поэтому поддавались самым разнообразным импровизациям. Вместе с друзьями можно было отправиться в этот призрачный мир в поисках острых ощущений, не существовавших в Диаспаре. И пока длилась Сага, ее невозможно было отличить от реальности. А кто мог поручиться, что сам Диаспар реален?
Никто и никогда не был в состоянии пройти через все саги, записанные с времен зарождения города. Они затрагивали любую из человеческих эмоций — оттенки их были неисчерпаемы. Некоторые из них — наиболее популярные среди молодежи — были не очень сложными эпизодами драматических приключений и открытий. Другие — чистой воды исследованиями психологических состояний, упражнениями в логике и математике, которые приносили самые изысканные удовольствия утонченным умам.
