Хотя саги явно устраивали его товарищей, у Элвина они вызывали чувство неудовлетворенности. Несмотря на их яркость, острые ощущения, разнообразие тем и мест, в них чего-то не хватало. Элвин решил, что саги никогда никуда не ведут — слишком узки для него ограничивающие их рамки. В них нет ни захватывающих панорам, ни разнообразных ландшафтов, к которым он стремился всем своим существом. Кроме того, в них никогда не было и намека на ту великую арену, где проходили все открытия и достижения древних — огромную сияющую бездну между звездами и планетами. Художники, создававшие саги, были заражены той же странной фобией, которой были одержимы все граждане Диаспара. Даже самые рискованные приключения должны происходить в закрытых помещениях, в подземных пещерах или в маленьких уютных долинах, окруженных горами, отделяющими эти пространства от всего остального мира.
Существовало только одно объяснение. Когда-то, очень давно, может быть, еще до возникновения Диаспара, случилось нечто, не только разрушившее любознательность и честолюбие Человека, но и вернувшее человечество со звезд домой в поисках убежища в крохотном, закрытом мире последнего города на Земле. Человек отказался от Вселенной и вернулся в искусственную утробу Диаспара. Пламенное, непобедимое стремление, которое однажды вывело его в Галактику и к другим, еще более туманным мирам, умерло навеки.
Там, за пределами Солнечной системы, среди звезд, возможно, и остались отдаленные потомки Человека. Возможно, они и сейчас создают империи и расщепляют солнца — Земля не знает этого и не хочет знать ничего. Ни один космический корабль не появился в Солнечной системе за неисчислимое количество эонов.
Земля не хочет знать. Но Элвин — хочет.
В комнате было темно. Только на одной мерцающей стене струились и угасали похожие на прибой цветовые волны: Элвин грезил наяву. Только часть созданного пришлась ему по душе. Он влюбился во вздымающиеся очертания гор, встающих из моря. В устремленных вверх изгибах ему чудилась сила и гордость. Он долго изучал их, потом ввел в ячейку памяти видеолайзера — там они будут храниться до тех пор, пока он не кончит экспериментировать с остальными частями картины. Но что-то все время ускользало, хотя он и не мог определить, что именно. Снова и снова пытался Элвин заполнить пустые места: видеолайзер считывал с мозга Элвина изменчивые образы и материализовывал их на стене, однако ничего не выходило. Линии были размытыми и неуверенными, цвет — скучным и тусклым. Если художник не знает, к чему стремится, не представляет конечной цели, никакие самые совершенные аппараты не сделают это за него.
Элвин стер свои убогие наброски и мрачно уставился на заполненный только на одну треть прямоугольник, где он пытался создать нечто прекрасное. Вдруг, неожиданно для себя, он вдвое увеличил изображение, оставшееся на стене, и переместил его в центр. Нет — это выход для лентяя, к тому же нарушилось равновесие. Но что еще хуже — изменение масштаба выпятило несовершенство в самом построении, неуверенность линий, таких четких на первый взгляд. Придется начинать сначала.
— Все стереть, — приказал Элвин машине. Исчезла голубизна моря и, как дым, растворились горы. Осталась пустая стена. Как будто ничего и не было. Они исчезли точно так же, как все моря и горы Земли растворились в небытии за сотни тысяч веков до рождения Элвина.
Снова комната заполнилась светом. Светящийся прямоугольник, на который Элвин проектировал образы, растворился и уже ничем не отличался от других стен. Но стены ли это были? Для того, кто никогда не видел ничего подобного, комната показалась бы действительно странной, абсолютно безликой и без намека на мебель. Создавалось впечатление, что Элвин стоит посреди сферы. Между полом, потолком и стенами не существовало никаких видимо разделяющих их линий. Не было ничего, на чем можно было бы остановить взгляд. Пространство, окружающее Элвина, могло быть и в 3 метра и в 10 миль — насколько хватало воображения. Наверное, трудно было бы сопротивляться искушению: пойти с вытянутыми вперед руками, чтобы выяснить физические границы этого странного помещения.
Однако подобные комнаты были “домом” для большинства представителей человеческой расы в течение громадного периода ее истории. Элвину стоило только представить, чтобы стены стали окнами в ту часть города, куда он хотел. Следующее желание — и машины, которых он никогда не видел, наполнят помещение проекциями образов любой мебели, какой он только пожелает. А настоящая ли она — вопрос вряд ли интересовавший кого-либо в течение вот уже миллионов лет. И действительно, образы были не менее реальны, чем любые другие материальные предметы. Когда необходимость в них проходила, они становились частью призрачного мира Берегов Памяти города. Как и все в городе, они не могут постареть и измениться, если только их запрограммированные образы не будут преднамеренно стерты по чьему-то желанию.
