Ашатаруш недоверчиво всхрапнула, но с места двинулась. Мелькор несколько мгновений смотрел в огромные глаза, сияющие из мрака, словно две луны, налитые колотым льдом. Повеяло теплым дыханием исполинского зверя: бык склонил огромную шею, блеснули рога в небесном свете, и чудовище отступило в ночь.
Как далеко он ушел от Тангородрима?
Только дорога и знает. Каждый раз – разная. Каждый раз – петляющая меж мертвых, словно снежная змея, что растягивает тело по одному ей известному закону.
Над головой, будто распахнутая грудь великана, разлилась дуга холодной зелени среди звезд. Разомкнулась, как разломанные ребра, заструилась, как дыхание. Плеснула кислотой и кровью среди осколков серебра, не касаясь земли.
Айну замер на мгновение, вдыхая ледяной воздух. Он остался во тьме, словно обломок упавшей звезды. Но даже сияние короны, сейчас – золотисто-серебряное – казалось крошечным среди океана мрака.
Ветер донес изменчивые крики во тьме. Голос звенел перепадами, отражался эхом, перекатывался, словно галька, то шептал, то вопил.
– …я ничего тебе не скажу! Я не буду говорить! Я не уйду! Умру, но не буду говорить! Не буду! Отомщу тебе!
Во мраке скользнули тени. Болезненно-зеленоватые, они застыли в бесконечном прошлом.
…рот полнился кровью. Они выбили ему все зубы, и изуродованная челюсть полыхала от боли так, что он едва мог видеть, но даже без ногтей и зубов он нашел бы, чем убивать этих тварей, как отомстить за всех, кого они замучили.
Моринготто хотел, чтобы они сдавались. Медленно, день за днем. Под пыткой, под уговорами, убаюканные ложью, любой ценой.
Он не должен был сломаться!
Не должен, или…
Он поморщился и отогнал чужое воспоминание, витавшее в воздухе.
Услышал захлебывающийся болью полузвериный визг в темноте.
– …ты ничего не добьешься, слуга Моринготто! Ничего! Я останусь здесь, я дождусь мести!
Первый голос из многих. Шепчущих. Пугливых. Яростных.
Мелькор вздохнул и спешился: снег спружинил под теплыми сапогами, скрипнул, но не провалился.
Не так уж и много охотников и солдат гибло в пустошах, но всегда находились и другие души. Большинство из них убили давным-давно, когда Ангбанд сравняли с землей, но всегда находились и пленники, обезумевшие от боли, страха, ненависти и отчаяния.
Но бывший нолдо или майа – невелика разница. Всё едино. Все мертвые.
Мелькор вытянул руку перед собой, встряхивая колокольчиками, и снял один. Чистый звук пронзил ледяную пустоту эхом.
Вой во тьме повторился ближе. Кровавые вопли, печальные, как кинжал, выпавший из занесенной для мести руки.
– Даже потерянный, я останусь! Я хочу отомстить!
Айну разомкнул губы, проливая в воздух первый зов – старую, как мир, песню, больше похожую на переливы нот без слов, которые позволяли слышать друг друга и не теряться в лесах, а после – подзывать лошадей на пастбищах.
Здешние мертвые всегда превращались в тварей достаточно одиноких и безумных, чтобы тянуться на звук живого голоса. И что он мог пообещать им, кроме прекращения блужданий?
Ничего.
Первый золотой колокольчик, шершавый и чуть вытянутый, висел в пальцах, вибрируя от его голоса.
Шаги на снегу. Всхлипы. Ашатаруш за спиной пугливо засопела.
Мелькор оборвал песню.
Призрачный силуэт, белесый, будто разведенное в воде молоко, замер на границе алмазно-светлого круга от его короны.
«Точно кто-то из нолдор».
Бестелесная рука обвиняюще ткнула в него пальцем.
– Ты… – голос зашелестел отголоском поземки и изумления, взвизгнул, отразившись от ночного простора эхом огромным, как целый мир. – Я тебя убью, проклятая тварь!
Айну не шелохнулся, когда призрак рванулся вперед, прямо на вытянутый колокольчик, потеплевший от предвкушения чужой души – и забился, словно попавшее в паутину насекомое.
– Что ты делаешь? – вой зазвенел последним отчаянным всхлипом ужаса и непонимания. – Что ты делаешь с нами, Моринготто?!
Он пожал плечами и перевесил колокольчик на левую руку, к запястью, наблюдая, как извивается и визжит пойманная в ловушку душа. Остаток фэа нолдо клубился сизым дымом, будто дыхание костра из отсыревшего дерева.
Колокольчик дрожал, как готовый сорваться, бился о ткань.
– Ничего не поделаешь, – низкий голос Мелькора прозвучал тихо. – Ты заблудился и умер, а теперь шляешься возле собственного трупа и беспокоишь живых. Умер бы под Тангородримом – может, еще ушел бы.
– Ты лжешь! Ты лж… – последний мучительный вопль духа захлебнулся в плачущем реве.
И исчез в колокольчике.
…свободный. Наконец-то. В любой ничтожной дыре лучше, чем в рабстве, и уж точно лучше, чем терпеть пытки этих мразей. Он слышал, что у них есть выходы на юг. Обойти горы, спуститься вниз – а там Ард-Гален, который сохранит. Химринг! Таргелион! Он все расскажет, что узнал, а там – отомстит Моринготто. За каждого убитого, за каждую ложь, за войну, за содранную на плече кожу, за вырванные ногти! За все!
Нужно только найти путь в обход. Перевал к югу.
Он искал путь. Стоило просто идти вперед.
И искал. Двигался.
Искал…
Просто воспоминание, пополнившее бесконечную звенящую летопись его архива. Зачем-то да пригодится. Каждый мертвый – всего лишь материал, хороший или плохой.
