Он ушёл обратно за стойку – наверное, чтобы её не смущать. Лу посмотрела на поднос. Голод ныл у неё в желудке надоедливой болью. Она взяла пирожок с капустой, ещё тёплый из духовки, поднесла ко рту – и вдруг разрыдалась.
Прежнего Бога ради, как же глупо она, наверное, выглядит – с этим дурацким пирожком в руке, который и откусить-то не успела, захлебнувшись плачем, безутешным, как само острое, свежее, настоящее горе. Лу глотала слёзы, судорожно всхлипывала, кусая пальцы, и чувствовала, что просто плакать – мало. Она хотела бы закричать, завыть в голос, как кумо, когда Рик, покопавшись у них в головах, вытащил на свет всё самое плохое, что там нашёл. Она отдавала себе отчёт, что все вокруг слышат её, но делают вид, что ничего не замечают. Может, слишком смущены или хотят дать ей немного личного пространства – но скорее всего, просто не знают, что делать. Прежняя Лу, наверное, попыталась бы реветь потише, чтобы никому не мешать, или побежала бы прятаться в туалет. А нынешней всё равно, что о ней подумают. Ей слишком больно.
На входе неуместно бодро хлопнула дверь. По-идиотски тенькнул висящий над ней колокольчик.
– Эй, Кэйукай, ты не видел мою… – начал странно знакомый голос. Прервался на полуслове и весело сказал: – Ой, а я, оказывается, уже тут сижу!
Лу подняла голову, размазывая слёзы по щекам, и увидела… себя. Точно такую же себя, которая каждый день отражалась в зеркале – в её собственной школьной форме, оставшейся на «Лавинии», с её косичками и до последней черты знакомым лицом.
– Всё, я запутался, – сказал Кэйукай. – Вы что, близняшки?
– Вроде того, – беззаботно кивнула поддельная Лу и, капая дождевой водой на пол, направилась прямо к столику, за которым сидела настоящая. Всамделишной Лу меньше всего на свете хотелось говорить с этой фальшивкой, но та, ни капли не тушуясь, без приглашения плюхнулась на стул напротив.
– Ну, привет, – сказала она.
Лу шмыгнула носом, пытаясь собрать себя воедино.
– Ты можешь хоть при мне быть кем-то другим? – пробормотала она.
– Да запросто, – копия оглядела зал, резко мотнула головой, словно беззвучно чихнула – и вот перед Лу уже сидела высокая женщина с золотыми губами, одетая в чёрные павлиньи перья. Она бесцеремонно цапнула пирожок и принялась жевать. – Ну? – сказала она с набитым ртом.
– Что «ну»? – фыркнула Лу. Зачем она вообще с ней говорит?!
– Ты домой-то собираешься?
Лу уставилась на неё, не зная, что ответить. На языке, конечно, крутился вариант «какое твоё собачье дело?!», но она решила просто промолчать.
– Нет, правда, – подменыш оторвала зубами чуть ли не половину пирожка сразу. – Ты, я смотрю, неплохо проводишь время. Типа, разоблачаешь главу городского совета, и всё такое. Классное видео, кстати. Я так-то не против, что тебе весело, но, блин, мне-то приходится в это время притворяться тобой! Мне в жизни не было так
Лу закрыла глаза, считая до десяти. Боль никуда не делась, но чуть отпустила, уступая место злости.
Не понимает. Она, видите ли, не понимает, да?!
Конечно, ей не понять! Она не проходила через тот ад, в котором побывала Лу! Не сгорала заживо до углей, до пепелища, не носила в себе горе, разъедающее, как кислота. Её не выбрасывали из золотистого летнего счастья прямиком в бесконечный кошмар. Она не знает, каково это – когда пустота внутри сжирает столько сил, что остатков едва хватает, чтобы дышать, и тебе всё равно, что с тобой будет дальше. Отправят ли тебя к тётке, которую ты почти не знаешь, или в приют, где по ночам тебя станут избивать девчонки постарше, да хоть прямиком к волкам из другого мира, которые сожрут твою душу и попросят ещё. Она не знает, каково это – впадать в оцепенение от любимых книг, потому что помнишь, как читала их вдвоём с мамой, которой нет и уже не будет. Когда не можешь видеть цветы весной, звёзды ночью, кошек в чужом дворе без того, чтобы не вспомнить, что её нет, её нет, её нет,
Лу поняла, что не может дышать. В виски словно вбили раскалённые гвозди.
Эта фальшивка, меняющая лица как перчатки, обвиняет её в том, что она
И потом… Потом, когда наконец появляется шанс…
Глаза Лу резко открылись.
