– Погоди-ка. – Рик удержал её за плечо, вглядываясь Лу в глаза. – Серьёзно? Так мне правда не кажется? Я думал, Искру вернуть невозможно, а в тебе сейчас будто пылает целый костёр!
– Так и есть. – Лу посмотрела в конец улицы, туда, где лежала та самая площадь. – Я потом расскажу. Как только сама узнаю, чем всё кончится. Пойдём?
Главная площадь города совсем не была красивой. По ней сновали люди и голуби; на безликих стеклянных фасадах магазинов и офисных зданий мигали рекламные щиты. В центре возвышался памятник какому-то солидному бородачу, вроде бы одному из первых мэров. При взгляде на его патриархальную фигуру Лу немножко хотелось устыдиться, надеть юбку и пойти в уголок вышивать. Ну или чем там ещё подобает заниматься девицам?
На постаменте у мэра, непринуждённо притянув колено к груди, сидел Амарок.
Никто из проходящих мимо не обращал на него внимания, но они просто не были зрячими. Лу даже не пришлось искать Амарока специально: он был центром силы на этой площади и не собирался это скрывать. Взгляд притягивался к нему сам, как стрелка компаса – к магнитному полюсу.
Рик и Лу старались держаться вне поля его зрения, у края площади, и не привлекать внимания. Эмери видно не было, хотя Лу надеялась, что издалека узнает его рыжие волосы и благородную осанку. В небе крикнула чайка – звук не был и вполовину таким жутким, как визг гарпии, но Лу всё равно вздрогнула и поёжилась, подумав, как там Сэл.
Что сейчас будет? Неужели Эмери просто придёт и скажет: «Я сдаюсь»?!
Лу вдруг осенило.
– Рик, – прошептала она, – ты ведь читаешь мысли! Можешь посмотреть, что у этого хищника на уме?
Рик прищурился, глядя на памятник, тряхнул головой и потёр лоб под широкими полями шляпы.
– Защита у него что надо, – с досадой пробормотал он. – Не хочет рисковать после прошлого раза… – Тут он внимательно посмотрел на Лу. – Хотя… В тебе же сегодня сила через край бьёт. Сама ты, как я понимаю, не колдунья, но я могу попробовать… Поможешь? – Он протянул ей руку, и Лу вложила пальцы в его большую смуглую ладонь. – Будь готова, – предупредил Рик. – Я постараюсь вскрыть замки аккуратно, но если не повезёт, всё его сознание хлынет на нас, как река, когда прорвало плотину. Тогда мы вряд ли сможем найти там что-то конкретное. Поехали?
Лу серьёзно кивнула – а потом её жизнь исчезла.
Она была амароком, духом бессмертных нетающих снегов. Охотником Дальнего Севера, где ночи длятся полгода, а кажется, что вечность, и в каждый новый рассвет трудно поверить; где оленьи копыта топчут замёрзший ягель, а небо спускается к земле так близко, как ему не позволено больше нигде.
Она была волчонком, самым большим в логове матери, и знала, что станет потом и самым сильным. Волчонок отчаянней всех хотел поскорее вырасти, и той еды, которой другие насыщались, для него было слишком мало. Когда его братья и сёстры делили остатки костей, учась драться через игру, он кусал их всерьёз.
Он хотел есть.
Потом она стала волком.
Волк нёсся через бесконечную ночь, через безликие ледяные равнины, одинаковые всюду, на сколько хватало глаз, и был хозяином всего, что видел: зайцев и птиц, леммингов и росомах, даже если они не признавали его власти – потому что мог съесть любого из них. Разорвать зубами, сломать хребет, с упоением почувствовать на языке горячую сладкую кровь.
Он был голоден. Даже когда он ел, это лишь ненадолго притупляло чувство пустоты. Он стал больше и сильнее любого из амароков, сородичи, такие же одинокие охотники, как и он сам, с уважением обходили его стороной, но за это нужно было платить.
Голод. Вечный голод.
Волк наведывался и к людям. Все слабые и больные олени в их стадах принадлежали ему по праву. Но однажды, когда он только вошёл во вкус, задрав молодую важенку со сломанной ногой, и собирался продолжить пир, шаман заступил ему путь и сказал: хватит.
Как он посмел?! Разве эти безмозглые рогатые твари не слабы все до единой?! Разве они не слабее волка, а значит, его добыча?!
Тогда следующим волк съел шамана.
К утру от стада не осталось ничего. Волк разрывал глотки одну за другой, олени в загоне кричали в смертном ужасе и неслись по кругу как в хороводе, алый снег дымился, и тогда, на один краткий миг, когда его брюхо уже было полным, а стадо всё не кончалось, единственный раз в жизни волк… был счастлив.
Никто из хозяев этого скота – сами такой же скот, только двуногий – не посмел сказать ему и слова поперёк.
Потом наступила зима и принесла с собой темноту. Время шло, и сначала в ярангах людей, которых волк наказал, теплился огонь, а потом он погас. Больше не пахло дымом, не слышалось голосов. Волк отнял у людей оленей, и люди на себе испытали, с каким проклятием он жил с рождения – они умерли от голода.
Мороз сковал их тела, сделал мясо твёрдым, как камень, но даже камень не устоял бы против его зубов. Волк съел их всех. И мёртвых, которые больше не могли молить о пощаде, и тех, кто пока дышал. У них уже не было сил бояться, им было всё равно, умереть сегодня или завтра, но у них в груди всё ещё билось живое сердце, и от этого они были ещё вкусней.
